Глава 3
Дверь за Джемалем закрылась с мягким, почти похоронным щелчком.
Кабинет вдруг стал очень тихим. И очень большим. Кывылджим сидела на стуле, чувствуя, как деревянная спинка давит на позвоночник, и смотрела на Эртугрула. Начальник не торопился.
Двое мужчин в штатском — те, из разведки, — всё ещё сидели по бокам от него. Они не двигались, не переглядывались. Искусственные, как манекены. Кывылджим подумала, что, наверное, так выглядят люди, которые видели слишком много того, что нельзя увидеть. Их глаза были пустыми. Или просто очень хорошая выучка.
— У нас мало времени, — сказал Эртугрул наконец. — Аукцион через три дня. Легенду нужно выучить до автоматизма. Но сначала...
Он кивнул одному из мужчин. Тот молча поднялся, подошёл к сейфу, достал оттуда папку.
Не такую, какую Кывылджим видела на совещании. Толще. Тяжелее. Обтянутую тёмно-бордовой кожей, с металлическими уголками и двумя замками. Папку, которая пахла не бумагой — секретами. И кровью. Кывылджим не знала, почему ей показалось, что папка пахнет кровью. Но от этого запаха у неё свело желудок.
— Это, — сказал Эртугрул, принимая папку из рук мужчины, — наша единственная надежда. И наш последний шанс.
Он положил её на стол перед собой. Не открывал. Просто смотрел на неё — так смотрят на гроб с близким человеком. С болью, со страхом, с надеждой.
— Кывылджим, — сказал он тихо, — то, что ты сейчас увидишь, не покинет эту комнату. Ты не расскажешь ни Джемалю, ни Доа. Никому. Даже под пытками. Даже если начнут убивать тебя по частям. Ты ничего не скажешь. Ты поняла меня?
Она сглотнула. В горле пересохло, как в пустыне.
— Поняла.
Эртугрул смотрел на неё ещё секунду. Потом кивнул и открыл папку.
Первое, что увидела Кывылджим, была фотография.
Не та, что на проекторе. Другая. Уличная, сделанная скрытой камерой — зернистая, нерезкая, но до жути живая. Омер Унал выходил из машины — чёрный «Мерседес» с тонированными стёклами. Он был без пиджака, в одной белой рубашке с закатанными рукавами, и Кывылджим впервые увидела его не как портрет, а как человека. Застигнутого врасплох. Непричёсанного. Почти обычного.
Почти.
Потому что даже на этой нечёткой фотографии было в нём что-то, от чего по спине бежали мурашки. Не угроза даже — уверенность. Абсолютная, безоговорочная уверенность в том, что мир вращается вокруг него.
— Это снимок двухлетней давности, — сказал Эртугрул. — Наш единственный кадр, где он не позирует. Сделан агентом за три дня до его смерти.
— Как он погиб? — спросила Кывылджим, не отрывая глаз от фотографии.
— Нашли в багажнике собственной машины. С перерезанным горлом. — Эртугрул помолчал. — Унал послал сообщение. Чёткое, не оставляющее сомнений: «Я знаю, кто вы. Я могу достать вас в любом месте».
Кывылджим подняла глаза на начальника.
— И вы всё равно посылаете меня?
— Я не посылаю, — жёстко ответил он. — Ты сама вызвалась. И я принимаю твой выбор. Потому что другого выхода нет.
Он перевернул страницу.
Дальше шли схемы. Множество схем.
Кывылджим видела такие только в учебниках по борьбе с организованной преступностью — и то менее подробные. Здесь было всё. Маршруты перевозки «товара» — от маленьких турецких деревень до Берлина и Лондона. Каналы финансирования — офшоры, счета в банках Кипра и Люксембурга, криптовалютные биржи. Имена подставных лиц — десятки имён, некоторые перечёркнуты красным (умер, убит, пропал без вести), некоторые обведены зелёным (активен, местонахождение известно).
— Это мы собрали за три года, — сказал Эртугрул. — Сто одиннадцать человек работало над этой папкой. Некоторые до сих пор работают. Некоторые... — он запнулся, — некоторые уже нет.
Он ткнул пальцем в центр схемы, где было пустое место. Белое пятно. И над ним — имя, написанное красным фломастером, крупно, размашисто, будто рука, которая писала, дрожала от ярости.
ОМЕР УНАЛ
— Он в центре, — сказал Эртугрул. — Но он не управляет напрямую. У него есть люди, которые управляют его людьми. Цепочка такая длинная, что он всегда в трёх шагах от грязи. Если мы возьмём кого-то из его подручных — он просто пожмёт плечами и скажет: «Я не знаю этого человека». И это будет правда. Юридическая правда.
— Значит, нам нужно подобраться ближе, — сказала Кывылджим. — Достаточно близко, чтобы он не мог отречься.
— Достаточно близко, чтобы ты стала для него... — Эртугрул поморщился, — ценной. Не как товар — как человек. Как женщина. Как кто-то, кого он захочет удержать рядом. Потому что только тогда он раскроется. Только тогда он сделает ошибку.
Кывылджим молчала. Она понимала, что он говорит. Стать настолько нужной монстру, чтобы он забыл о маске. Это было страшнее, чем любая пытка. Потому что для этого нужно было стать частью его мира. Добровольно. Искренне. Хотя бы на время.
— Я смогу, — сказала она вслух, больше для себя, чем для него.
Эртугрул посмотрел на неё с жалостью, которую тут же спрятал.
— Посмотрим, — сказал он.
Он перевернул ещё несколько страниц. Теперь пошли досье на приближённых Унала. Фотографии, имена, клички, привычки, слабые места.
— Это его правая рука, — Эртугрул ткнул в мужчину на фото. — Зовут Боран Кара. Прозвище — Мясник. Отвечает за «логистику» — то есть за перевозку девушек. И за «решение проблем» — то есть за убийства. Был спецназовцем, уволился десять лет назад. Унала боится, но предан. Потому что Унал спас его сына — лейкемия, дорогое лечение, немецкая клиника.
— Не спас, — поправила Кывылджим тихо. — Купил. Купил его преданность через ребёнка.
— Какая разница? — пожал плечами Эртугрул. — Для Борана никакой. Его сын жив. Он будет убивать за Унала любого. Включая тебя, если прикажут.
Кывылджим запомнила лицо. Бритая голова. Татуировка на шее — что-то похожее на дракона. Глаза без блеска, как у мёртвой рыбы.
— Дальше, — сказал Эртугрул.
Он перевернул страницу. Женщина. Лет тридцати пяти, красивая, с длинными чёрными волосами и холодными глазами. Высокие скулы, тонкие губы — лицо, которое могло принадлежать и модели, и убийце.
— Сибель Гюльсой, — прочитала Кывылджим. — Тридцать семь лет. Его личный секретарь?..
— И не только, — усмехнулся Эртугрул. — Сибель отвечает за «презентацию». Она находит девушек. Оценивает их. Готовит к аукционам. Она была одной из них, кстати.
— Одной из девушек?
— Да. Унал купил её на аукционе в Анталии. Ей было тридцать. Через три года она уже работала на него. А через пять — стала его правой рукой по отбору «товара». — Эртугрул поморщился. — Классическая история. Стокгольмский синдром в чистом виде. Или просто желание выжить. Не знаю. Но она опасна. Она женщина — она чувствует ложь быстрее любого детектора.
— Она будет меня проверять?
— Обязательно. И не один раз.
Кывылджим посмотрела на фотографию Сибель ещё раз.
«Ты тоже была жертвой, — подумала она. — И стала палачом. Я не стану тобой».
Эртугрул перелистнул ещё несколько страниц. Потом остановился и выдохнул — тяжело, шумно, как после долгого бега.
— А теперь, — сказал он, — самое важное.
Он достал из папки несколько листов, скреплённых вместе. На первём была только одна фотография. И текст, напечатанный крупным шрифтом.
Кывылджим прочитала и похолодела.
СПИСОК ЛИЦ, ПОДОЗРЕВАЕМЫХ В СОТРУДНИЧЕСТВЕ С ПРЕСТУПНОЙ СЕТЬЮ ОМЕРА УНАЛА
Под заголовком шли имена. Девять штук. Кывылджим узнала некоторые — полицейские чины, мелкие политики, один судья. Но одно имя заставило её сердце пропустить удар.
— Это... — начала она и запнулась.
— Да, — сказал Эртугрул. — Это сотрудник нашего отдела. Я не скажу тебе кто. Потому что я не уверен на сто процентов. Потому что если я ошибаюсь — я разрушу невиновного человека. А если я прав — ты будешь в постоянном страхе и выдашь себя.
— Но как я могу доверять? — спросила Кывылджим. — Как я могу работать, зная, что кто-то из моих коллег... из тех, кто был на этом совещании...
— Ты не будешь знать, — жёстко сказал Эртугрул. — Ты будешь доверять только мне и себе. И Доа с Джемалем — пока. Но и их ты будешь проверять каждый день. Каждое слово. Каждый взгляд. Ты поняла?
Кывылджим кивнула. Она смотрела на список, и у неё внутри всё переворачивалось. Кто-то из её коллег продавал девушек. Или просто закрывал глаза. Или предупреждал Унала об операциях. Кто-то, с кем она пила кофе. Кто-то, кто желал ей доброго утра.
— Я ненавижу его, — прошептала она. — Я ещё даже не встретила его, а уже ненавижу.
— Ненависть — плохой советчик, — сказал Эртугрул. — Ненависть делает тебя слепой. А тебе нужно видеть. Всё. Каждую деталь. Каждое движение его бровей. Каждое изменение голоса. Ты должна стать его зеркалом. Отражать его, но не терять себя.
Она подняла голову. В её глазах стояла сталь.
— Я не потеряю себя.
— Посмотрим, — тихо сказал Эртугрул.
Следующий час они провели над картами.
Эртугрул и двое молчаливых мужчин из разведки разложили перед Кывылджим схему особняка, где через три дня должен был пройти аукцион. Каждая комната. Каждый коридор. Каждый чёрный ход.
— Ты войдёшь вот здесь, — Эртугрул ткнул пальцем в план. — Как гостья. Охрана проверит приглашение — оно у тебя будет, настоящее, через нашего человека в организации. Твоя задача — привлечь внимание. Войти в доверие. Получить приглашение на следующий уровень.
— А следующий уровень — это?
Эртугрул посмотрел на неё долгим взглядом.
— Остальное ты узнаешь от Туфана по спецоперациям.
Кывылджим молчала. Она смотрела на схему особняка, на чёрные квадраты окон, на стрелки, обозначающие пути отхода. Она знала, что эти стрелки — для неё. Для других девушек, которых продадут, путей отхода не было.
— Я сделаю это, — сказала она. — Ради Айлин. Ради сорока шести до неё. Ради тех, кого ещё не похитили.
Эртугрул кивнул. Потом закрыл папку, защёлкнул замки и передал её одному из молчаливых мужчин.
— У тебя три дня, Кывылджим. Три дня, чтобы стать другой женщиной. Чтобы забыть, кто ты. Чтобы научиться дышать, думать, улыбаться как дочь разорившегося фабриканта, которая ищет покровителя.
Он помолчал.
— Три дня, чтобы проститься с собой.
Кывылджим встала. Ноги дрожали — она не знала, от усталости или от страха. Она взяла со стола копию легенды — тонкую папку с её новой жизнью, — и сунула под мышку.
— Я готова, — сказала она.
— Нет, — ответил Эртугрул. — Ты не готова. Но у нас нет времени, чтобы сделать тебя готовой.
Он подошёл к ней и положил руку на плечо. Тяжелую, тёплую, как благословение.
— Возвращайся, Кывылджим. Пожалуйста. Я слишком многих хоронил.
Она посмотрела ему в глаза — в эти усталые, но всё ещё горящие глаза — и кивнула.
— Я вернусь, Эртугрул бей. Я всегда возвращаюсь.
Она повернулась и пошла к двери. На пороге остановилась.
— А что насчёт Джемаля? — спросила она, не оборачиваясь. — Он... он будет в курсе?
— Нет, — сказал Эртугрул. — Чем меньше он знает, тем меньше сможет рассказать под пытками. Если его схватят.
Кывылджим сжала челюсть. Она думала о Джемале — о его срыве на совещании, о его отчаянном «будьте осторожны», о том, как он смотрел на неё, будто прощался. Он был хорошим человеком. Слишком хорошим для этой работы.
— Берегите его, — сказала она.
— Береги себя, — ответил Эртугрул. — Он не переживёт, если с тобой что-то случится.
Кывылджим вышла. Дверь закрылась за ней с мягким щелчком — как крышка гроба.
Коридор прокуратуры тянулся бесконечно. Каждый шаг Кывылджим отдавался глухим стуком каблуков по кафельному полу — размеренным, холодным, как приговор. Она держала красную папку под мышкой, прижимая её к себе так крепко, будто от этого зависела её жизнь. Возможно, так и было.
В голове крутились детали новой легенды. Отец — Каан Арслан. Текстильная империя. Банкротство. Самоубийство. Муж сбежал в Дубай. Она чувствовала, как эти чужие воспоминания въедаются в неё, оставляя липкий след на душе. Но она не позволяла себе остановиться. Не позволяла себе думать о том, что скоро она войдёт в логово зверя с чужим горем.
— Кывылджим!
Голос Джемаля ударил в спину, как камень. Она не обернулась. Просто продолжила идти, надеясь, что он отстанет. Но он не отставал. Его шаги — более тяжёлые, более резкие — догоняли её, и через несколько секунд он поравнялся с ней, заглядывая в лицо.
— Кывылджим, остановись. Пожалуйста.
— Не сейчас, Джемаль, — ответила она, не сбавляя шага. — У меня мало времени. Нужно подготовиться.
— Подготовиться? — в его голосе прозвучала горькая усмешка. — Ты собралась на задание, из которого можешь не вернуться, а говоришь о подготовке, как о каком-то отчёте?
Она резко остановилась. Повернулась к нему. В коридоре никого не было — только они двое, холодный свет ламп и тишина, которая вдруг стала оглушающей.
— А что ты хочешь, чтобы я сказала? — спросила она, и её голос был спокойным — слишком спокойным для женщины, которая только что добровольно вызвалась идти в ад. — Что я боюсь? Боюсь. Что я не хочу туда идти? Не хочу. Но это не имеет значения. Есть приказ. Есть долг. И есть девятнадцатилетняя Айлин, тело которой выловили сегодня утром из залива.
Джемаль сжал челюсти. Его лицо, обычно такое открытое и тёплое, сейчас превратилось в маску из камня. Глаза горели — не просто гневом, а чем-то более глубоким, более личным. Тем, что он годами прятал за профессиональной вежливостью и дружеской поддержкой.
— Ты всегда так, — сказал он, и его голос дрогнул. — Всегда ставишь себя под удар. Всегда думаешь, что ты — единственная, кто может всё исправить. Но это не так, Кывылджим. Ты не одна. И ты не бессмертна.
— Я в курсе, — отрезала она. — Спасибо за напоминание.
Она развернулась, чтобы уйти, но он схватил её за локоть. Не больно, но достаточно крепко, чтобы она не могла просто так вырваться. Она замерла. Опустила взгляд на его пальцы — длинные, сильные, сжимающие ткань её пиджака. Потом медленно подняла глаза на его лицо.
— Отпусти, — сказала она тихо, но в этом тихом голосе было предупреждение.
— Нет, — ответил он. — Не отпущу. Не в этот раз.
Он сделал шаг ближе, и она почувствовала его запах — кофе, лёгкий парфюм с нотками цитрусов. Он пах так же, как и в тот день, когда они впервые встретились десять лет назад. Тогда она только перешла в этот отдел, а он был молодым, перспективным следователем, который смотрел на неё с таким восхищением, что это было почти неловко.
— Кывылджим, — сказал он, и в его голосе не осталось ни капли профессионального спокойствия. Только боль. Только отчаяние. — Ты не понимаешь, что делаешь. Ты идёшь к человеку, который уничтожает всё, к чему прикасается. Ты читала его досье. Ты знаешь, что он сделал с теми, кто пытался его обмануть.
— Знаю, — она не отвела взгляда.
— Тогда почему? — он почти кричал, но сдерживался, потому что в коридоре могли услышать. Его голос превратился в шипение, в которое было вложено столько эмоций, что воздух между ними, казалось, накалился. — Почему ты не позволила отправить профессионала? Почему не позволила Доа рискнуть? Она молодая, она бы справилась, а если нет — она не ты, она не...
— Не я? — перебила Кывылджим, и в её голосе впервые за этот разговор прозвучала сталь. — Не я — кто? Не женщина, у которой нет семьи? Не человек, который может исчезнуть, и никто не заметит?
— Не говори так! — он почти закричал, и его пальцы на её локте сжались сильнее. — Не говори, что тебя никто не заметит! Я замечу! Я каждый день замечаю! Каждое утро, когда ты заходишь в это здание, каждый вечер, когда ты уходишь последней, каждую минуту, когда ты сидишь в своём кабинете и не замечаешь никого вокруг!
Он замолчал. Тяжело дышал. Его глаза — всегда такие тёплые — сейчас блестели от невыплаканных слёз.
Кывылджим смотрела на него. Она знала. Знала всегда. Каждый его взгляд, каждая чашка кофе, поданная вовремя, каждое «случайное» прикосновение — всё это было красноречивее любых слов. И она всегда держала дистанцию. Всегда отступала на шаг, когда он приближался. Всегда переводила разговор на работу, когда он пытался говорить о чувствах.
Потому что она не могла. Не умела. Или не хотела. Она сама не знала.
— Джемаль, — сказала она мягче, чем собиралась, и в этой мягкости была опасность — опасность дать ему надежду. — Ты хороший человек. Ты хороший следователь. И ты заслуживаешь... заслуживаешь кого-то, кто сможет ответить тебе взаимностью. Кто сможет быть с тобой. Кто не...
— Не ты? — закончил он за неё, и горькая усмешка исказила его лицо. — Ты это хотела сказать? Что ты не можешь? Или что не хочешь?
— Это не важно, — ответила она, мягко, но настойчиво освобождая локоть из его хватки. — Сейчас важно только одно — задание. Я приняла решение. Оно не обсуждается.
— Ты всегда так, — повторил он, отступая на шаг. В его голосе больше не было гнева. Только усталость. Только пустота. — Ты принимаешь решения за всех. Ты не спрашиваешь, что чувствуют другие. Ты просто... идёшь вперёд, как танк. И тебе плевать, кто остаётся позади.
— Мне не плевать, — тихо сказала она, и впервые за много лет позволила себе посмотреть на него не как на коллегу. Как на человека, который значил для неё больше, чем она готова была признать. — Мне не плевать, Джемаль. Но я не могу позволить себе думать об этом. Потому что если я начну думать — я не смогу идти. А я должна идти.
Он смотрел на неё долгих десять секунд. Потом покачал головой, и в этом жесте было столько горечи, что у неё защемило сердце.
— Знаешь, что самое страшное? — спросил он тихо. — Я не могу тебя остановить. Я не могу приказать тебе остаться. Я не могу запереть тебя в кабинете и сказать: "Нет, ты не пойдёшь, потому что я... потому что ты мне...". У меня нет на это права. У меня никогда не было прав.
Он отвернулся, провёл рукой по лицу, будто стирая что-то невидимое.
— Но я хочу, чтобы ты знала, — добавил он, уже не глядя на неё. — Если с тобой что-то случится... я не прощу себе. Никогда. Потому что я мог что-то сделать. Мог уговорить Эртугрула. Мог настоять на агенте. Мог... мог пойти сам. Я мужчина. Я мог бы притвориться кем угодно. Но ты даже не дала мне шанса предложить.
— Джемаль, — она шагнула к нему, и это был первый раз, когда она сделала шаг первой. — Ты не можешь пойти. Ты мужчина. Уналу нужна женщина. Это не твоя вина. И не моя. Это просто... факт.
— Факт, — горько повторил он. — У тебя всё всегда — факты. А чувства? А люди? А то, что я люблю тебя уже пять лет, Кывылджим? Это тоже факт? Или это просто моя проблема, о которой ты предпочла бы забыть?
Она молчала. Потому что не знала, что ответить. Потому что правда была сложнее, чем просто «да» или «нет». Потому что в глубине души, в том тёмном уголке, который она никогда не показывала никому, она знала — он ей небезразличен. Возможно, даже больше, чем небезразличен. Но она запретила себе это чувство много лет назад, когда поняла, что её жизнь — это война, а на войне нет места любви.
— Мне нужно идти, — сказала она наконец. — Мне нужно подготовить легенду. Прости.
Она развернулась и пошла к своему кабинету, чувствуя его взгляд на своей спине. Каждый шаг давался с трудом, будто она шла по песку, который тянул её вниз.
— Кывылджим, — окликнул он, когда она уже взялась за дверную ручку.
Она замерла, но не обернулась.
— Возвращайся, — сказал он, и в его голосе не было ни гнева, ни отчаяния. Только тихая, смиренная мольба. — Просто возвращайтесь. Хорошо?
Она кивнула. Один раз. И скрылась за дверью.
Кывылджим подошла к окну в кабинете, прислонилась лбом к холодному стеклу. За окном шумел Стамбул. Миллионы людей, которые ничего не знали об Омере Унале, о предстоящем аукционе, о девятнадцатилетней Айлин, чьё тело всё ещё лежало в морге.
Она смотрела на город, но видела не его. Видела лицо Джемаля. Его глаза, блестящие от невыплаканных слёз. Его руки, которые сжимали её локоть так, будто он боялся, что она исчезнет.
Я люблю тебя уже пять лет, Кывылджим.
Она закрыла глаза. Пять лет. Пять лет он терпеливо ждал, надеялся, приближался. А она отталкивала. Не потому что он был плох — нет, он был хорош. Слишком хорош. И именно поэтому она не могла позволить себе ответить. Потому что хорошие люди страдают, когда связываются с такими, как она. Сломанными. Холодными. Однозначно посвятившими себя работе.
— Прости, — прошептала она в стекло. — Прости, Джемаль.
Она не знала, за что извиняется. За то, что не ответила взаимностью. За то, что уходит туда, откуда может не вернуться. За то, что оставляет его с этой болью.
Она знала только одно: скоро она войдёт в логово волка. И никто — ни Джемаль, ни Эртугрул, ни Доа — не сможет её защитить.
Она будет одна. С ним. С Омером Уналом. Человеком, который уничтожал всех, кто приближался.
Кывылджим открыла глаза, выпрямилась и подошла к столу. Включила настольную лампу — жёлтый свет осветил кипу бумаг, красную папку, пустую чашку из-под утреннего кофе.
Она села. Открыла папку. Начала читать.
«Кывылджим Арслан, дочь Каана Арслана...»
Она вживалась в новую жизнь. Чужую. Выдуманную. Опасную.
А где-то за стеной Джемаль всё ещё стоял в коридоре, прислонившись спиной к холодной стене, и смотрел на закрытую дверь, за которой исчезла женщина, которую он любил.
— Возвращайся, — прошептал он в пустоту.
Но дверь молчала.