Игрушка | 18+

День тянулся бесконечно.

Кывылджим просидела в своём кабинете до самого вечера, не поднимая головы от бумаг. Красная папка с легендой лежала перед ней, вся в пометках на полях. Она перечитывала каждую деталь по три раза, вдалбливая в память даты, имена, места. Когда обанкротился отец. Где похоронена мать. Как звали любовницу мужа. Сколько стоил особняк, который пришлось продать.

К четырем часам она сдала дела.

Это была формальность, но Кывылджим относилась к формальностям с трепетом. Она переложила текущие расследования на плечи Доа и ещё двух коллег, подписала все необходимые документы, оформила отпуск — якобы давно назревший, по семейным обстоятельствам. В её личном деле появилась запись: «В отпуске с последующей временной нетрудоспособностью». Красивая формулировка для того, что на самом деле означало: «Если я не вернусь, не ищите меня там, где обычно ищете».

Доа зашла ближе к вечеру. Девушка выглядела потерянной — её энтузиазм угас, сменившись тупой, гнетущей тревогой. Она принесла Кывылджим сэндвич и чашку кофе, поставила на край стола и замерла, не зная, что сказать.

— Ты справишься, — наконец выдавила Доа, и это прозвучало скорее как вопрос, чем как утверждение.

Кывылджим подняла голову. Посмотрела на девушку — молодую, напуганную, но пытающуюся быть сильной.

— Справлюсь, — ответила она, и вложила в это слово всю уверенность, какую смогла собрать.

К пяти часам её вызвал к себе начальник отдела по спецоперациям — сухой, жёсткий мужчина по имени Туфан. Он говорил с Кывылджим в своём кабинете, не глядя ей в глаза — листал какие-то бумаги, будто этот разговор был для него досадной помехой.

— Информация из проверенного источника, — сказал он, бросая на стол чёрно-белую фотографию. — Аукцион — это только начало. Если Унал заинтересуется тобой, на следующий день ты попадёшь на яхту.

— На яхту? — переспросила Кывылджим, беря фото.

Снимок был сделан издалека, вероятно, с берега. Большая белая яхта, не меньше сорока метров в длину. Название на борту — «Хюррем» — было различимо с трудом. На палубе — фигуры людей, но лица разглядеть было невозможно.

— «Хюррем», — пояснил Туфан. — Зарегистрирована на подставную компанию на Мальте. Реальный владелец — наш друг Омер Унал. Яхта стоит на якоре в Мраморном море, вдали от навигационных путей. Туда доставляют только тех, кто прошёл первичный отбор на аукционе.

— И что происходит на яхте? — спросила Кывылджим, хотя уже догадывалась.

— Финальный отбор, — Туфан наконец поднял на неё глаза — холодные, серые, безжалостные. — Унал лично беседует с каждым «кандидатом». Смотрит. Оценивает. Решает — кому куда. Кому в бордель в Дубае. Кому в рабство на плантации. А кому — остаться рядом с ним.

— Остаться рядом?

— Он иногда выбирает женщин для себя. Личных. Тех, кто становится его... спутницами. На время. — Туфан скривился, будто произнёс что-то неприятное. — Ни одна из них не продержалась дольше трёх месяцев. После этого они исчезают. В прямом смысле. Ни тел, ни документов, ни следа.

Кывылджим почувствовала, как по спине пробежал холодок. Она смотрела на фотографию яхты — белоснежной, сияющей на солнце, похожей на райский корабль. Но под этой красотой скрывалась бездна.

— Значит, моя задача — пройти аукцион, — медленно проговорила она, — затем попасть на яхту, затем завоевать доверие Унала и остаться рядом с ним достаточно долго, чтобы собрать улики.

— В двух словах — да, — кивнул Туфан. — В реальности — это почти невозможно. Но у нас нет других вариантов.

Он протянул ей маленький USB-накопитель в виде брелока для ключей.

— Внутри всё, что мы знаем о яхте. Схема помещений, количество охраны, предположительное вооружение, маршруты патрулей. Выучи наизусть. И запомни главное: на яхте нет связи. Никакой. Глушилки работают постоянно. С этого момента — ты одна.

Кывылджим взяла брелок. Спрятала в карман пиджака.

— Я поняла, — сказала она.

Туфан смотрел на неё долгих пять секунд. Потом неожиданно кивнул — уважительно, почти по-человечески.

— Удачи, Арслан. Она тебе понадобится.

Вечер опустился на город неожиданно быстро. Кывылджим вышла из здания прокуратуры, когда небо уже окрасилось в густой сиреневый цвет, а уличные фонари зажглись, отбрасывая на мокрый асфальт оранжевые круги. После обеда прошёл дождь — короткий, злой, будто сама природа пыталась смыть с города грязь, которая копилась здесь годами.

Она села в машину, положила красную папку на пассажирское сиденье и просто сидела несколько минут, глядя перед собой. Руки на руле. Дыхание ровное, но внутри — дрожь, которую она не могла контролировать.

Аукцион. Яхта.

Она завела мотор и поехала домой.

Припарковавшись взяла папку и ключи и направилась к подъезду. Ноги гудели, голова раскалывалась от обилия информации, которую нужно было запомнить, переварить, сделать частью себя.

Она уже почти дошла до двери, когда услышала знакомый голос:

— Кывылджим? Ты что, с работы только?

Из тени арки вышла Фатма.

— Фатма, привет, — Кывылджим улыбнулась — впервые за сегодняшний день настоящей, тёплой улыбкой. — Ты чего не спишь?

— Спать? — Фатма фыркнула, подходя ближе. В её руке была авоська с продуктами — хлеб, зелень, бутылка красного вина, выглядывающая горлышком. — В девять часов? Я не пенсионерка. Я, между прочим, только с работы, как и ты. — Она внимательно посмотрела на Кывылджим, и её глаза сузились. — Ты выглядишь уставшей. Больше обычного.

— День тяжёлый, — уклончиво ответила Кывылджим, отводя взгляд.

— Тяжёлый? — Фатма усмехнулась. — У тебя всегда тяжёлый день, дорогая. Но сегодня что-то другое. Я тебя знаю. Твои глаза... они пустые. Как будто ты уже не здесь.

Кывылджим промолчала. Фатма была не просто соседкой — она была той редкой женщиной, которая умела видеть сквозь броню.

— Слушай, — Фатма вдруг взяла её под руку, — у меня дома есть кюфта. Давай посидим? У меня вино, у тебя, наверное, тысяча мыслей в голове. Посидим вдвоём, как старые подруги.

Кывылджим хотела отказаться. Хотела сказать, что ей нужно готовиться к заданию, что у неё нет времени на вино и разговоры, что она должна быть одна.

Но слова застряли в горле.

Потому что скоро она станет кем-то другим. Она войдёт в мир, из которого можно не вернуться. И возможно, это — последний вечер, когда она может быть просто Кывылджим. Не прокурором. Не легендой. Не приманкой. Просто женщиной, которая сидит с подругой и пьёт вино.

— Давай, — сказала она тихо. — Только дай мне пять минут переодеться.

Фатма просияла — той искренней, детской радостью, которая делала её моложе.

— Я жду. Приходи, как будешь готова.

Через пятнадцать минут Кывылджим спустилась к Фатме. Вместо строгого костюма — мягкие домашние брюки и свободный свитер. Без макияжа. Без туфель на каблуках. Без маски непробиваемого прокурора.

Фатма встретила её в дверях своей квартиры — маленькой, уютной, пахнущей травами и домашней едой. На столе уже стояли тарелки с кюфтой, свежий хлеб, оливки, сыр и, конечно, бутылка красного вина — тёмного, густого, почти чёрного в полумраке кухни.

— Проходи, садись, — Фатма суетилась, пододвигая стул, наливая вино в бокалы. — Ты сегодня бледная. Ела хоть что-то?

— Сэндвич в обед, — призналась Кывылджим, садясь.

— Сэндвич? — Фатма возмущённо всплеснула руками. — Господи, женщина, ты себя не жалеешь. Ешь давай.

Кывылджим улыбнулась. С Фатмой было легко. Не нужно было объяснять, не нужно было оправдываться. Можно было просто быть.

Они ели молча первые несколько минут — вино, кюфта, тёплый хлеб. За окном стемнело окончательно, и в маленькой кухне стало особенно уютно. Где-то за стеной играла музыка — тихая, далёкая, не мешающая, а наоборот, создающая фон для разговора.

— Ты уезжаешь? — вдруг спросила Фатма, отпив глоток вина.

Кывылджим замерла с бокалом в руке.

— С чего ты взяла?

— Я тебя знаю, — повторила Фатма, глядя ей прямо в глаза. — Ты приходишь домой всегда с таким лицом, будто только что похоронила кого-то. Но сегодня — другое. Сегодня ты смотришь на привычные вещи так, будто видишь их в последний раз. На этот стол. На эту улицу. На меня. — Её голос дрогнул. — Ты уезжаешь, Кывылджим?

Кывылджим молчала, глядя в свой бокал. Вино отражало лампу — красное, как кровь.

— Не могу сказать, — наконец ответила она. — Но... да. Я уезжаю. На несколько недель. Может, на месяц. Не знаю, как долго это продлится.

— Это работа? — спросила Фатма, и в её голосе не было любопытства — только тревога.

— Это работа, — кивнула Кывылджим.

— Опасная?

— Очень.

Фатма поставила бокал, взяла Кывылджим за руку. Её ладонь была тёплой, сухой, успокаивающей.

— Послушай меня, — сказала она тихо, но твёрдо. — Я не знаю, куда ты идёшь. Я не знаю, что ты будешь делать. Но я знаю одно: ты — самая сильная женщина из всех, кого я встречала. Ты прошла через такое, через что мало кто проходит. И ты всегда выходила сухой из воды.

— Не всегда, — возразила Кывылджим.

— Всегда, — настаивала Фатма. — Потому что ты жива. Потому что ты здесь. Потому что ты пьёшь со мной вино и ешь мою кюфту. Это уже победа, Кывылджим. Каждый день, который ты проживаешь — это победа.

Кывылджим почувствовала, как к глазам подступают слёзы. Она не плакала уже... она не помнила, когда плакала в последний раз. Слишком много лет она запрещала себе эту слабость. Но сейчас, в этой маленькой кухне, с этой женщиной, которая ничего не требовала взамен, слёзы подступили сами.

— Я боюсь, — прошептала она, и это признание стоило ей огромных усилий. — Я не боюсь смерти, Фатма. Я боюсь... не не вернуться. Боюсь, что меня не узнают, когда я вернусь. Боюсь, что я забуду, кто я.

Фатма сжала её руку сильнее.

— Ты — Кывылджим Арслан, — сказала она медленно, чеканя каждое слово. — Ты — та женщина, которая помогла мне не сломаться после развода, когда я была готова сдаться. Ты — та, кто каждый день борется за тех, кто не может бороться сам. И никто — слышишь? — никто не сможет заставить тебя забыть это. Даже самый страшный человек в мире.

Она замолчала, потом добавила тише:

— А если ты забудешь... я напомню. Я буду ждать тебя. Каждый вечер,и когда ты вернёшься — я приду к тебе с бутылкой вина, и мы снова будем сидеть вот так, на кухне, и говорить обо всём.

Кывылджим не выдержала. Слеза скатилась по щеке — горячая, солёная, давно сдерживаемая. Она вытерла её тыльной стороной ладони, но следом пришла вторая, третья.

— Прости, — сказала она, пытаясь улыбнуться. — Я не должна плакать. Мне нужно быть сильной.

— Глупости, — Фатма подвинулась ближе, обняла её за плечи. — Сила не в том, чтобы не плакать. Сила в том, чтобы плакать — и идти дальше. Плачь, Кывылджим. Я никому не скажу.

И Кывылджим позволила себе это. Всего на несколько минут. Она плакала — тихо, без рыданий, просто слёзы текли по щекам, а Фатма молча гладила её по спине, как ребёнка, и не говорила ни слова.

Потом слёзы кончились. Кывылджим выпрямилась, вытерла лицо салфеткой, сделала глоток вина.

— Спасибо, — сказала она. — Мне это было нужно.

— Всегда пожалуйста, — ответила Фатма. — Теперь давай выпьем. За тебя. За твоё возвращение.

Они чокнулись. Красное вино плеснулось в бокалах, отражая тёплый свет кухонной лампы.

— За возвращение, — повторила Кывылджим и выпила до дна.

Они просидели до полуночи. Говорили о всякой ерунде — обычные, бытовые, ничтожные темы. Но именно они — эти маленькие кусочки нормальной жизни — держали Кывылджим на плаву, не давая утонуть в мыслях.

Когда она поднялась к себе, было уже за полночь. Квартира встретила её тишиной и запахом пыли — она давно не проводила здесь достаточно времени, чтобы по-настоящему жить.

Она прошла в спальню, села на край кровати. Красная папка лежала на тумбочке — ждала.

Кывылджим взяла её в руки, погладила обложку, будто пыталась унять дрожь в пальцах.

— Три дня, — прошептала она. — Через три дня всё начнётся.

Она легла, выключила свет.

В темноте, прежде чем сон накрыл её с головой, она увидела два лица. Джемаля — с болью в глазах. И лицо с фотографии, которую показывал Эртугрул. Омера Унала. Холодные карие глаза. Острые скулы. Улыбка хищника, который не знает поражений.

— Посмотрим, кто кого, — прошептала она в пустоту.

И провалилась в беспокойный сон, полный погонь, масок и красного вина, которое почему-то пахло кровью.

Три дня спустя.

Утро Кывылджим встретила с чувством странного, почти болезненного спокойствия. Она не слышала будильника — проснулась за минуту до его звонка, как всегда, когда организм был на пределе концентрации. Несколько секунд она лежала неподвижно, глядя в потолок, где утренний свет рисовал причудливые тени от ветвей платана за окном.

Сегодня.

Она села на кровати, спустила ноги на холодный пол и просто посидела так, чувствуя, как ступни привыкают к утренней прохладе. Голова была ясной. Ни тумана, ни паники, ни слёз. Только холодная, выверенная решимость, которую она так хорошо знала по самым сложным делам.

— Ты можешь это сделать, — сказала она вслух, проверяя, как звучит голос. Ровно. Твёрдо. Без дрожи.

Она встала, потянулась, чувствуя, как мышцы привычно напрягаются и расслабляются. Сегодня нельзя было позволить себе слабости — ни физической, ни эмоциональной. Сегодня начиналась игра, в которой ставкой была её жизнь.

Сначала — долгий, почти медитативный душ. Она стояла под горячими струями, и мысленно проживала свою новую жизнь.

Она повторяла легенду снова и снова, пока ложь не перестала резать слух. Пока она не почувствовала, как чужая боль становится своей. Пока в зеркале, запотевшем от пара, она не увидела не прокурора с двадцатилетним стажем, а женщину, которую жизнь перемолола и выплюнула.

Из душа она вышла другой.

Завтрак был ритуальным. Чёрный кофе. Маленький кусочек сыра. Ломтик хлеба, который она жевала механически, не чувствуя вкуса. Еда была не для удовольствия — для топлива.

Потом она села за стол с красной папкой. В последний раз. Проверяла себя — не вслух, а внутренним голосом, тем самым, который никогда не ошибался.

Легенда въелась в неё. Стала частью её. И это пугало больше, чем сама миссия.

После обеда она достала одежду.

Эртугрул прислал её накануне вечером. Платье. Длинное, вечернее, цвета тёмной вишни. Шёлк, струящийся, как кровь. Открытые плечи. Разрез до бедра. Дорогое. Элегантное. Опасное.

Кывылджим стояла перед зеркалом, держа платье на вытянутых руках, и смотрела на своё отражение. В этом платье она была не прокурором. Не женщиной, которая привыкла прятаться за строгими костюмами и закрытыми блузами. Она была... другой. Женственной. Уязвимой. Привлекательной именно своей уязвимостью.

— Это роль, — сказала она себе. — Всего лишь роль.

Она надела платье. Повернулась перед зеркалом. Шёлк облегал бёдра, подчёркивал талию, открывал шею — ту самую шею, которую Унал, возможно, захочет сжать пальцами. Она вздрогнула от этой мысли, но не отвела взгляда.

На ногах — черные босоножки, на высоком каблуке. Удобные? Нет. Но они добавляли роста и уверенности. Клатч — маленький, изящный, с потайным отделением, куда Доа вмонтировала микрофон-жучок. Тонкий, почти невидимый. Кывылджим проверила его — всё работало. Её будут слышать. Но только до тех пор, пока она не попадёт на яхту. Там — тишина.

К семи она уже была готова. Аукцион начинался в девять. Дорога занимала час. У неё было время.

Кывылджим вышла из квартиры ровно в семь пятнадцать. В коридоре было тихо.

Она спустилась по лестнице, села в машину. На пассажирском сиденье лежал конверт с инструкциями — последний маршрут, последние указания. Она открыла его, прочитала. Запомнила. Сожгла зажигалкой прямо в пепельнице, наблюдая, как бумага скручивается, чернеет и рассыпается в прах.

— Всё, — сказала она сама себе. — Обратной дороги нет.

Она завела мотор и выехала со двора.

Город встретил её огнями. Стамбул в сумерках был прекрасен — тысячи фонарей, неон вывесок, светящиеся окна домов. Где-то там, в этой иллюминации, жили обычные люди. Они ужинали, смотрели телевизор, спорили о политике. Их мир был далёк от того, куда она ехала.

В Бейкоз она въехала в восемь тридцать. Район был тихим, элитным — особняки прятались за высокими заборами, утопая в зелени вековых деревьев. Дорогие машины парковались у ворот. Женщины в вечерних платьях, мужчины в смокингах — всё, как полагается на благотворительном вечере.

Она остановилась за два квартала до места, как и договаривались. Доа ждала её в припаркованном сером рено — неприметная машина, не привлекающая внимания. Кывылджим подошла, села на пассажирское сиденье. В салоне пахло кофе и страхом.

— Ты готова? — спросила Доа, и её голос дрожал, хотя она старалась говорить ровно.

— Готова, — ответила Кывылджим.

Они помолчали несколько секунд. Доа смотрела на неё — на платье цвета вишни, на распущенные волосы, на губы, окрашенные в тёмно-бордовый. В её взгляде смешались восхищение и ужас.

— Вы выглядите... потрясающе, — наконец сказала Доа. — Но страшно. Вы выглядите страшно.

— Так и задумано, — Кывылджим криво усмехнулась. — Ладно. Давай о женщине!

— Вы познакомитесь с Нихан — она будет вашей «подругой», которая выводит вас на аукцион. Нихан — тоже падшая женщина из хорошей семьи. Она уже дважды была на таких вечерах. Она знает правила. Она представит вас нужным людям.

— Кто такая Нихан на самом деле?

— Агент, — ответила Доа. — Наша. Работает в этой среде уже полгода. Она вытащит вас, если что-то пойдёт не так. Но только на первом этапе. На яхту она не пойдёт — её туда не зовут. Вы будете одна.

Кывылджим кивнула. Она знала. Она была готова.

— Жучок работает? — спросила она, касаясь клатча.

— Да. Мы слышим вас. Пока вы не попадёте на яхту. Там глушилки. Но до тех пор... мы будем рядом. В наушниках — тишина, чтобы вас не выдали. Но мы слушаем. Каждое слово.

Кывылджим посмотрела на Доа. В полумраке салона лицо девушки казалось бледным, как мел.

— Ты справишься, — сказала Кывылджим, и эти слова были не для Доа — для себя. — Мы обе справимся.

Она открыла дверь, вышла из машины. Поправила платье. Глубоко вдохнула — холодный вечерний воздух обжёг лёгкие.

— До встречи, — сказала она, не оборачиваясь.

— До встречи, — прошептала Доа ей вслед.

Кывылджим пошла по улице. Каблуки цокали по асфальту — ровно, уверенно. Она подошла к воротам особняка, где толпились гости. Охранник в чёрном костюме проверил приглашение. Он кивнул, пропуская её.

Она вошла в сад. Вокруг неё шелестели платья, звенели бокалы, звучала приглушённая музыка. Красивые люди. Дорогие украшения. Фальшивые улыбки. И под всем этим — тьма. Тьма, которая продаёт девушек, как скот.

Кывылджим шла по саду медленно, вживаясь в кожу своей новой роли. Она не смотрела по сторонам слишком пристально — женщина, потерявшая всё, не интересуется архитектурой. Она смотрела под ноги, будто каждый шаг давался ей с трудом. Плечи чуть опущены. Голова слегка наклонена. Улыбка — рассеянная, грустная, не для кого-то, а для себя, чтобы не разрыдаться прямо здесь.

Я сломлена. Я отчаянна. Я ищу того, кто спасёт меня от падения.

Внутри неё, под рёбрами, бился холодный, трезвый ум прокурора, который фиксировал каждую деталь. Количество охранников. Расположение камер. Типы машин на парковке. Лица гостей, которые могли оказаться покупателями, посредниками, информаторами. Но на поверхности — только усталая, красивая женщина, которая пришла продать себя.

Она вошла в вестибюль.

Просторный зал с высокими потолками был оформлен в стиле османского ренессанса. Слуги в белых перчатках разносили шампанское на серебряных подносах. Гости — около сотни человек — разбились на маленькие группки: мужчины в смокингах, женщины в платьях от кутюр, драгоценности, сияющие на шеях и запястьях.

Кывылджим взяла бокал с подноса. Шампанское было сухим, дорогим, таким, какое она никогда не пила в своей реальной жизни. Она сделала маленький глоток, чувствуя, как пузырьки щекочут нёбо, и продолжила движение вглубь зала.

— Кывылджим! — раздался голос справа.

Она повернулась. К ней шла женщина лет тридцати пяти, высокая, худая,  с глазами, которые смотрели слишком внимательно для человека на благотворительном вечере. Нихан. Их агент внутри системы.

Нихан выглядела именно так, как и должна была выглядеть женщина, опустившаяся на дно, но не сломленная. Чёрное платье-футляр, минимум украшений, дерзкий взгляд. Она улыбнулась Кывылджим, обняла её, как старую подругу — быстро, но с чувством, шепнув на ухо:

— Ты потрясающе выглядишь. Играй так, будто это твой последний шанс. Потому что так и есть.

Они отстранились. Кывылджим изобразила облегчение — увидеть знакомое лицо среди чужих.

— Нихан, спасибо, что пригласила, — сказала она, и голос её дрогнул — специально, на самую малость. — Я так боялась идти одной.

— Глупости, — отмахнулась Нихан, беря её под руку. — Здесь все свои. Ты быстро освоишься. Пойдём, я покажу тебе, где можно перекусить. И познакомлю с нужными людьми.

Они пошли через зал, и Кывылджим чувствовала на себе взгляды. Мужчины провожали её глазами — оценивали, раздевали, взвешивали. Женщины — сканировали, сравнивали, выносили вердикты. В этом мире всё было товаром. И она только что выставила себя на витрину.

В малом зале, куда Нихан привела её, было меньше людей и больше диванов. Воздух здесь пах дорогими сигарами и женскими духами — сладкими, приторными, почти удушающими.

— Сейчас начнётся основное, — тихо сказала Нихан, усаживаясь на бархатный пуфик и жестом приглашая Кывылджим сесть рядом. — Сначала будут торги. Товар — девушки. Покупатели — вот эти господа. — она кивнула в сторону группы мужчин в углу. — Не смотри на них слишком долго. Запомни лица, но не пялься.

Кывылджим сделала вид, что поправляет клатч, и краем глаза окинула комнату. Трое мужчин. Двое — арабы, богатые, судя по часам и обуви. Третий — европеец, лет пятидесяти, с холодным, надменным лицом. Никто из них не был Уналом.

— Где он? — спросила она шёпотом, не шевеля губами.

— Наблюдает, — так же тихо ответила Нихан. — Он всегда наблюдает. Может, в этом зале. Может, в другом. Может, за стеклом. Но он здесь. Поверь, ты узнаешь его, когда увидишь. От него исходит... холод. Даже в этом пекле.

Кывылджим сжала бокал сильнее. Пора было действовать.

— Мне нужно в дамскую комнату, — сказала она, вставая. — Поправлю макияж.

Нихан кивнула, и в её глазах мелькнуло понимание: «Действуй».

Дамская комната находилась в конце длинного коридора, отделанного зеркалами. Кывылджим шла медленно, рассматривая своё отражение в каждой зеркальной панели. Она видела женщину в вишнёвом платье — красивую, но уставшую. В глазах — пустота. В плечах — напряжение.

Она зашла в дамскую комнату, закрыла за собой дверь. Встала перед зеркалом, достала помаду, провела по губам — чисто механически, для правдоподобия. Потом закрыла глаза. На несколько секунд позволила себе просто дышать. Вдох. Выдох. Вдох. Выдох.

— Ты — Кывылджим Арслан, — прошептала она. — Ты потеряла всё. Ты здесь, потому что у тебя нет выбора. Ты ищешь сильного мужчину, который защитит тебя. Ты слаба. Ты отчаянна. Ты готова на всё.

Она открыла глаза. В зеркале смотрел прокурор, притворяющийся жертвой.

— Сыграй, — сказала она себе. — Сыграй так, будто твоя жизнь зависит от этого. Потому что так и есть.

Она вышла из дамской комнаты и замерла.

В коридоре, прислонившись к стене, стоял мужчина. Он не смотрел на неё — листал что-то в телефоне, делая вид, что её присутствие его не интересует. Но Кывылджим знала. Он ждал её.

Ей потребовалась всего секунда, чтобы узнать его. Фотографии из досье не врали — но они были мёртвыми, плоскими, бессильными передать то, что исходило от него сейчас. Омер Унал.

Он смотрел на неё. Не поднимая головы от телефона — но она чувствовала его взгляд. Он сканировал её. Оценивал. Изучал.

Кывылджим сделала шаг. Второй. Она шла мимо него, стараясь выглядеть естественно — не слишком быстро, не слишком медленно. Плечи опущены. Голова чуть наклонена. Она сделала вид, что споткнулась на ровном месте — на самую малость, на полсекунды потеряла равновесие, коснулась рукой стены.

— Осторожнее, — сказал он.

Голос — низкий, бархатный, опасный. В нём не было заботы. Только лёгкое, едва уловимое любопытство.

Кывылджим подняла на него глаза. Сделала испуганное лицо — ту самую маску уязвимости, которую репетировала перед зеркалом.

— Извините, — прошептала она. — Эти каблуки... я ещё не привыкла.

Он убрал телефон в карман и посмотрел на неё в упор. Впервые за этот вечер их взгляды встретились. В этом взгляде не было ничего человеческого. Только холодный, профессиональный интерес.

— Вы здесь одна? — спросил он.

— С подругой, — ответила она, и вложила в голос нотку неуверенности. — Но она... она отвлеклась на разговоры. А я... я просто хотела подышать.

Он кивнул, и на его губах появилась лёгкая усмешка — не добрая, не злая. Просто констатация факта.

— Вы дрожите, — заметил он.

Кывылджим опустила глаза. Сыграла смущение.

— Холодно, — сказала она. — Или нервничаю. Не знаю.

Он сделал шаг к ней. Один шаг — и между ними осталось меньше метра. Она почувствовала его запах — дорогой одеколон с нотками кожи и табака. Запах хищника.

— Не бойтесь, — сказал он. — Здесь никто вас не тронет. По крайней мере, сегодня.

И он ушёл. Просто развернулся и пошёл по коридору, не оглядываясь, не прощаясь. Его шаги были бесшумными — он двигался, как тень, как призрак, растворяясь в полумраке.

Кывылджим стояла, не в силах пошевелиться. Сердце колотилось где-то в горле. Ладони вспотели. Она чувствовала, как дрожь пробегает по телу — и это уже была не игра.

— Твою мать, — прошептала она одними губами.

Она вернулась в зал на ватных ногах. Нихан встретила её вопросительным взглядом, но Кывылджим не сказала ни слова — только кивнула: «Всё в порядке». Или «Ничего не в порядке». Нихан поняла.

Аукцион начался через полчаса.

Гостей пригласили в главный зал, где вместо обычных стульев стояли мягкие кресла, расставленные полукругом. В центре — небольшая сцена, залитая мягким светом. На стене — огромный экран, пока пустой.

Кывылджим села во втором ряду, рядом с Нихан. Выпрямила спину. Сложила руки на коленях. Изображала вежливый интерес, хотя внутри неё всё кипело.

— Сейчас начнётся, — шепнула Нихан. — Смотри внимательно. Запоминай лица покупателей. И не реагируй. Что бы ты ни увидела — не реагируй.

Свет приглушили. На сцену вышел мужчина — высокий, седой, во фраке, с маской на лице. Карнавальная традиция, чтобы никто не мог опознать ведущего. Но Кывылджим знала: за маской скрывался один из людей Унала. Возможно, даже его правая рука.

— Добрый вечер, дамы и господа, — произнёс он сладким, вкрадчивым голосом. — Добро пожаловать на наш маленький, уютный вечер. Сегодня у нас особенные лоты. Отборные. Редкие. Таких вы не найдёте больше нигде.

Экран за его спиной засветился. Появилась фотография. Девушка. Лет семнадцати — восемнадцати. Светлые волосы, голубые глаза, испуганное лицо. Её сфотографировали без её ведома — возможно, в камере, возможно, в машине, возможно, в момент, когда она поняла, что случилось.

— Лот номер один, — продолжал ведущий. — Украинка, восемнадцать лет. Девственница. Образование — среднее, но обучаема. Идеально подходит для... — он сделал паузу, — личных услуг. Начальная цена — пятьдесят тысяч евро.

Кывылджим сжала подлокотники кресла так, что побелели костяшки. Внутри неё всё кричало. Она хотела вскочить, разбить эту чёртову маску, вытащить девушку, перестрелять всех этих ублюдков в смокингах. Но она сидела. Сидела и улыбалась — рассеянно, отстранённо, как и подобает женщине, которая не понимает, что здесь происходит.

Торги начались. Мужчины поднимали таблички с номерами — спокойно, деловито, как на аукционе картин. Цена росла: шестьдесят тысяч, семьдесят, восемьдесят. Продан — за девяносто пять тысяч. Хлопок молотка. Аплодисменты.

Кывылджим чувствовала, как её тошнит.

Лот за лотом. Девушки из разных стран — Украины, Молдовы, Турции, Сирии. Их продавали, как скот, как мебель, как что-то, что можно купить и выбросить. Каждую сопровождал список характеристик: возраст, вес, цвет волос, «особые навыки». Кывылджим считала. На десятом лоте она перестала — потому что поняла, что не сможет сохранить лицо.

Она опустила глаза, сделала глоток шампанского — горького, противного — и заставила себя думать о другом. Я не здесь. Я не вижу этого. Я просто женщина, которая ищет защиты. Я не знаю, что здесь происходит. Я не понимаю.

Но она понимала. И это разрывало её изнутри.

В антракте Нихан отвела её в сторону.

— Ты держишься молодцом, — сказала она тихо. — Но ты слишком напряжена. Расслабь плечи. Ты должна выглядеть как женщина, которую всё это забавляет, а не ужасает.

— Как можно быть забавленной этим? — прошипела Кывылджим.

— Ты — не ты, — напомнила Нихан. — Ты — Кывылджим, которая потеряла всё и готова на всё, чтобы выжить. Такая женщина не шокируется торговлей людьми. Она шокируется только тем, что её собственная цена может оказаться слишком низкой.

Кывылджим закрыла глаза. Сделала глубокий вдох. Когда она открыла их снова, в них не было ужаса. Только холодная, отчаянная решимость.

— Ты права, — сказала она. — Я — товар. И я хочу, чтобы меня купили. Самый дорогой покупатель.

Она подняла голову, расправила плечи и пошла обратно в зал. Походка изменилась — не было в ней той неуверенности, что в начале вечера. Теперь она шла как женщина, которая знает себе цену. Которая готова продаться, но не дёшево.

И в этот момент она почувствовала на себе взгляд.

Не Нихан. Не охранников. Не других гостей.

Она подняла глаза и увидела его. Омер Унал стоял в дверях главного зала, прислонившись к косяку, и смотрел на неё. Не на других женщин. Не на сцену. Только на неё.

В его глазах не было интереса. Там было что-то другое. Что-то, от чего у Кывылджим перехватило дыхание.

Любопытство? Голод? Или узнавание — того, кто прячется под маской?

Она не знала. Но она выдержала его взгляд. Не отвела глаза. Не опустила голову. Просто смотрела в ответ — усталая, красивая, опасная.

Он первым отвёл взгляд. Оттолкнулся от косяка и растворился в толпе, как тень, которая никогда не становится реальностью.

Кывылджим выдохнула. Медленно. Глубоко.

И пошла досматривать ад, в котором ей предстояло жить следующие дни, недели, может быть, месяцы.

Аукцион продолжался.

Вторая часть была иной.

Свет в зале стал мягче, интимнее, словно организаторы хотели создать иллюзию уютной гостиной, а не рынка плоти.

Кывылджим сидела неподвижно, чувствуя, как напряжение скручивает внутренности в тугой узел. После второй встречи она не видела Унала — он исчез, растворился в полумраке особняка, оставив после себя только ощущение чужого, сканирующего взгляда. Она знала, что он наблюдает. Всегда наблюдает.

— Следующие лоты будут особенными, — объявил ведущий, и его голос стал ниже, почти интимным. — Те, ради кого, собственно, и собираются наши уважаемые гости.

Экран погас. Вместо фотографий на сцену вывели живых девушек.

Их было трое. Они стояли на низком подиуме, подсвеченные мягкими лампами, — босые, в одинаковых белых шёлковых платьях, доходящих до середины бедра. Лица — бледные, глаза пустые, руки связаны за спиной тонкими кожаными ремнями. Ни одна не смотрела в зал. Они смотрели в пол.

Кывылджим почувствовала, как кровь отливает от лица. В горле пересохло. Пальцы, лежащие на коленях, начали мелко дрожать, и она с трудом заставила себя сжать их в кулаки.

Первая — совсем ребёнок. Лет пятнадцать-шестнадцать. Тёмные волосы, заплетённые в тугую косу, огромные карие глаза, в которых застыл животный ужас.

Вторая — старше, лет двадцать. Светлые волосы, падающие на лицо, закрывая его, как занавес. Она раскачивалась вперёд-назад — едва заметно, но Кывылджим видела. Она знала этот жест. Раскачивание успокаивало. Создавало иллюзию движения, когда нельзя было бежать.

Третья — самая красивая. Высокая, тонкая, с правильными чертами лица и длинными чёрными волосами, рассыпанными по плечам. Она смотрела в зал — прямо, открыто, с вызовом, который был страшнее любой мольбы. В её глазах горела ненависть. Чистая, незамутнённая, готовая сжечь всех, кто посмеет до неё дотронуться.

Кывылджим узнала этот взгляд. Потому что сама смотрела так же.

— Лот номер четырнадцать, — голос ведущего был сладким, как патока. — Турчанка. Шестнадцать лет. Нетронутая. Очень своенравная, но это только добавит остроты опытному хозяину. Начальная цена — восемьдесят тысяч евро.

Первая девушка вздрогнула, когда назвали её номер. Её плечи содрогнулись в беззвучном рыдании, но она не издала ни звука. Не смела. Знала, что будет, если закричит.

Торги начались. Мужчины поднимали таблички, называли суммы, переглядывались, кивали. Это было похоже на игру — дорогую, циничную игру, где ставками были человеческие жизни.

— Девяносто тысяч. — Сто тысяч. — Сто двадцать тысяч.

Кывылджим сидела, вжавшись в кресло, и чувствовала, как ногти впиваются в ладони. Она не могла смотреть. И не могла отвернуться. Потому что эти девушки — они были причиной, по которой она здесь. Их лица — те самые лица из новостей, из полицейских сводок, из неотправленных писем, которые никогда не дойдут до адресатов.

— Сто пятьдесят тысяч. Раз. Два. Три. — Хлопок молотка. — Продано.

Первая девушка. Шестнадцать лет. Сто пятьдесят тысяч евро.

Кывылджим увидела, как мужчина в третьем ряду — грузный, с перстнем на мизинце — довольно кивнул, и охранник подошёл к сцене, чтобы увести лот. Девушка шла, как слепая — её вели, а она не сопротивлялась. Просто переставляла ноги, механически, как заводная кукла, у которой кончился завод.

Вторая девушка ушла за двести тысяч. Третья — та, что смотрела с ненавистью — ушла последней. Её цена подскочила до трёхсот тысяч. Кто-то хотел её сломать. Кто-то заплатил за право быть первым, кто увидит, как гаснет огонь в её глазах.

Кывылджим закрыла глаза. Всего на секунду. И в этой секунде она поклялась — не Богу, которого не было, не себе, которой могло не стать, — а этим трём девочкам, чьи лица она запомнила навсегда. Я вернусь за вами. Я не знаю как, но я вернусь.

Когда она открыла глаза, ведущий объявил антракт.

— Прошу вас, дамы и господа, — поклонился он. — Насладитесь ужином. После перерыва нас ждёт особенный лот. Тот, ради которого многие из вас сегодня здесь.

В зале зашептались. Кывылджим заметила, как изменилось настроение — напряжение, которое до этого было фоновым, вдруг стало осязаемым. Люди переглядывались, улыбались, делали ставки на то, что будет дальше. Особенный лот. Ради которого многие пришли.

Она повернулась к Нихан, но та уже тянула её за локоть, уводя в сторону.

— Пойдём, — прошептала она. — Нам нужно поговорить.

Они вышли в сад. Ночной воздух был прохладным, влажным, пахло мокрой землёй и увядающими розами. Вдали, за забором, шумел город — обычный, нормальный, далёкий.

— Что за особенный лот? — спросила она, не глядя на Нихан.

— Не знаю, — та покачала головой. — Никто не знает. Унал всегда держит это в секрете. Говорят, раз в год он выставляет что-то... экстраординарное. Что-то, что не продаётся в обычные дни. В прошлом году это была оперная певица из Милана. Её продали за полтора миллиона.

— Полтора миллиона за человека, — горько усмехнулась Кывылджим.

— За товар, — поправила Нихан. — Не путай. Здесь нет людей. Только товар. И чем реже товар, тем выше цена.

Кывылджим отвернулась к забору, сжимая пальцами холодный металл перил.

— Я видела его, — сказала она тихо.

— Кого?

— Унала. В коридоре, когда выходила из туалета. Он... он говорил со мной.

Нихан замерла. Её лицо, всегда такое спокойное, вдруг стало напряжённым.

— Что он сказал?

— Спросил, одна ли я. Сказал, что я дрожу. И что сегодня меня никто не тронет.

Нихан молчала несколько секунд, переваривая информацию. Потом медленно кивнула.

— Это хорошо. Это очень хорошо. Он заметил тебя. Это первый шаг.

— Это шаг в логово, — поправила Кывылджим. — И я не знаю, смогу ли выйти.

— Не думай о выходе, — Нихан взяла её за руку — быстро, крепко, как сестра, которая провожает брата на войну. — Думай о входе. Только о нём. Шаг за шагом. Сейчас — аукцион. Потом — яхта. Потом — он. Не забегай вперёд. Иначе споткнёшься.

Кывылджим посмотрела на неё. В глазах было что-то человеческое. Страх. За себя. За Кывылджим. За всех тех, кого они не смогут спасти.

— Ты тоже будь осторожна, — сказала Кывылджим. — После сегодняшнего ты можешь стать для них опасной.

— Я всегда была для них опасной, — усмехнулась Нихан. — Поэтому я живу под чужим именем уже полгода. Ещё полгода — и меня перебросят. Новое имя. Новая страна. Новая легенда.

— Ты не устала?

— Устала, — честно ответила Нихан. — Но когда я вижу лица этих девочек... я понимаю, что моя усталость — ничто. Они устали сильнее. Они устали бояться. Моя работа — дать им шанс перестать бояться. Хотя бы некоторым.

Они вернулись в зал, когда начали собираться гости. Свет снова приглушили. На сцене появился ведущий, но на этот раз не один — с ним вышел высокий мужчина в чёрном, с закрытым лицом, несущий в руках кожаный портфель.

— Дамы и господа, — голос ведущего зазвучал торжественно. — Наш особенный лот.

Портфель открыли. Внутри, на бархатной подушке, лежал паспорт. И фотография.

Кывылджим вгляделась в изображение на экране, и мир вокруг неё рухнул.

На фотографии была женщина. Лет тридцати. Тёмные волосы, правильные черты лица, спокойная, уверенная улыбка. Она стояла на фоне какого-то европейского города — возможно, Парижа, возможно, Милана. Выглядела счастливой. Свободной. Живой.

— Лот номер семнадцать, — провозгласил ведущий. — Женщина. Тридцать один год. Француженка. Журналистка. Расследовала нашу маленькую организацию. Два месяца назад пропала в Стамбуле. Жива. Здорова. Полностью сохранна. — Он сделал паузу, наслаждаясь эффектом. — Стартовая цена — двести тысяч евро.

Кывылджим услышала, как зашумели гости. Журналистка. Расследование. Это была не просто продажа — это было послание. Унал показывал всем, кто здесь главный. Показывал, что он может достать любого. Что нет таких, кто был бы для него недосягаем.

— Её зовут Элен Леруа, — продолжил ведущий, листая паспорт. — Тридцать один год. Париж. Франция. Она приехала в Стамбул, чтобы писать статью о торговле людьми. Вместо статьи она получила билет в один конец. Теперь — у кого-то из вас есть шанс стать её новым... владельцем.

Торги начались. Двести пятьдесят. Триста. Четыреста тысяч.

Кывылджим смотрела на фотографию, и внутри неё что-то умерло. Элен Леруа. Журналистка. Она пыталась сделать то же, что делала Кывылджим — докопаться до правды, разоблачить, спасти. И вместо этого оказалась на аукционе, где её продавали, как дорогую игрушку.

Это могу быть я. Это буду я, если ошибусь.

— Пятьсот тысяч. Шестьсот. Семьсот.

Голос ведущего становился всё громче, всё торжественнее. Гости в зале были возбуждены — это был тот самый момент, ради которого они пришли. Не просто покупка человека. Покупка победы. Покупка доказательства того, что они — на стороне силы.

— Миллион. Раз. Два. Три. — Хлопок молотка. — Продано. Господин из Дубая. Поздравляем.

Аплодисменты. Бокалы подняты в тосте. Кто-то смеялся, кто-то поздравлял победителя. Журналистка была продана за миллион евро человеку, который, вероятно, никогда не позволит ей увидеть свет.

Кывылджим сидела неподвижно. Она не аплодировала. Не пила. Не улыбалась. Она просто сидела и смотрела на пустой экран, где ещё секунду назад было лицо женщины, чья жизнь только что закончилась.

— Кывылджим, — шепнула Нихан. — Твоё лицо. Ты слишком бледна.

— Я в порядке, — ответила она, но голос не слушался.

— Ты не в порядке. Возьми себя в руки. Сейчас будет самое важное.

— Что?

— Сейчас будет он.

Свет в зале изменился. Стал мягче, приглушённее. Музыка стихла. Гости, которые до этого говорили громко, смеялись, обсуждали покупки, вдруг притихли.

На сцену вышел человек. Не ведущий. Не охранник. Он.

Омер Унал.

Он не улыбался. Не смотрел на гостей. Он смотрел в зал — поверх голов, поверх поднятых бокалов, поверх фальшивых улыбок. И когда его взгляд скользнул по Кывылджим, она почувствовала, как электрический ток прошёл по позвоночнику.

— Добрый вечер, — сказал он.

Голос был тихим, но в тишине зала его услышали все. Низкий, спокойный, с лёгкой хрипотцой. Голос человека, который не привык повторять дважды.

— Сегодня был хороший вечер, — продолжил он. — Хорошие лоты. Хорошие цены. Но вы знаете, что главное не в этом.

Он прошёлся по сцене — медленно, уверенно, как хозяин, обходящий свои владения.

— Главное — это доверие. Вы доверяете мне. Я доверяю вам. Мы вместе создаём систему, которая работает. Которая приносит деньги. Которая делает нашу жизнь удобной. Кто-то называет это грязным бизнесом. Но грязный бизнес — это тот, который не приносит результата. А наш приносит.

В зале засмеялись. Угрюмо, напряжённо, но засмеялись. Унал дал им разрешение расслабиться, и они приняли это разрешение.

— Завтра, — продолжил он, — для тех, кто получил приглашение, яхта «Хюррем» будет ждать в Мраморном море.

Он улыбнулся. Холодная, красивая улыбка, которая не касалась глаз.

— А теперь — наслаждайтесь вечером. Вы это заслужили.

Он кивнул — один раз, коротко — и сошёл со сцены. Исчез в боковом проходе так же внезапно, как и появился. Оставив после себя тишину и ощущение, что всё, что было до этого — только разминка.

Кывылджим сидела, не в силах пошевелиться. Ладони были ледяными. Сердце колотилось где-то в горле. Она смотрела на пустую сцену, на которой секунду назад стоял человек, уничтоживший столько жизней, сколько она не могла даже сосчитать.

— Ну как? — спросила Нихан, наклоняясь к ней.

— Он... — Кывылджим запнулась, подбирая слово. — Он не такой, как я думала.

— А какой?

— Страшнее, — ответила она. — Страшнее, чем на фотографиях. Страшнее, чем в досье. Потому что он не кажется монстром. Он кажется... нормальным. Умным. Спокойным. И это самое страшное.

Нихан кивнула, и в её глазах мелькнуло что-то похожее на понимание.

— Теперь ты поняла, почему я не хотела, чтобы Доа шла сюда, — сказала Кывылджим. — Она бы не выдержала. Она бы сломалась.

— А ты выдержишь?

Кывылджим посмотрела на свои руки. Они больше не дрожали.

— Выдержу, — сказала она. — Я не имею права не выдержать.

Она поднялась. Поправила платье. Взяла клатч.

— Что ты делаешь? — спросила Нихан.

— Иду к нему, — ответила Кывылджим. — Если он заметил меня в коридоре, он ждёт, что я сделаю следующий шаг. Если я не сделаю — он забудет. А я не могу позволить ему забыть.

— Это опасно.

— Всё, что мы здесь делаем, опасно. — Кывылджим посмотрела на подругу, и в её взгляде не было страха. Только холодная, выверенная решимость. — Если я не вернусь через час — вызывай подкрепление. Но я вернусь.

Она развернулась и пошла через зал, не оглядываясь. Она шла мимо гостей, которые провожали её взглядами — мужчины с интересом, женщины с завистью. Она шла к боковому проходу, куда исчез Унал. Шла туда, где начиналась настоящая игра.

У входа в коридор стояли два охранника. Один из них — огромный, с бычьей шеей и налитыми кровью глазами — преградил ей дорогу.

— Вам сюда нельзя, ханым, — сказал он, и в его голосе не было угрозы — только факт.

— Мне нужно поговорить с господином Уналом, — сказала Кывылджим, и голос её звучал ровно, хотя внутри всё дрожало. — Он... он просил меня найти его после аукциона.

Охранник переглянулся со вторым. Кывылджим почувствовала, как они сканируют её — оценивают, взвешивают, решают, стоит ли пропускать.

— Подождите здесь, — сказал наконец первый и исчез в коридоре.

Секунды тянулись медленно. Кывылджим стояла, чувствуя, как к лицу приливает кровь. Она не знала, что скажет. Не знала, как сыграет. Она знала только одно: если она хочет поймать волка, она должна войти в его логово. Добровольно. С открытыми глазами.

Охранник вернулся. Его лицо было непроницаемым.

— Проходите, — сказал он, отступая в сторону.