Глава 7
Без остатка
После поцелуя между ними повисло молчание — но оно не давило, а обволакивало.
Как будто их тела уже знали, что будет дальше.
А уму оставалось только отступить.
Пхрэнарин отступила на шаг назад — и не отпуская взгляда, сняла толстовку, в которой была. Под ней — ничего.
Кхемджира замерла. Вдохнула медленно.
— Ты уверена?
— А ты нет?
И этого хватило.
Кхемджира подошла, как к алтарю, будто боялась спугнуть. Пальцы дрожали, когда коснулись плеч.
Она целовала медленно. Сначала шею. Потом ключицу.
Каждое касание — как вопрос.
Каждое прикосновение — как: разреши мне остаться.
Пхрэнарин стонала едва слышно, шепча имя в дыхании, как будто оно защищало её от всего прошлого.
Когда они оказались в постели, это не было спешкой.
Это было признанием.
— Я чувствую тебя, — шептала Кхемджира, касаясь внутренней стороны бедра. — Не просто тело. Всё, что ты прячешь.
— Тогда возьми меня всю, — ответила Пхрэнарин, прижимаясь ближе. — Даже то, чего я сама боюсь.
Поцелуи — глубокие, с перерывами на взгляды.
Руки — повсюду.
Движения — медленные, нарастающие, будто они тянулись друг к другу годами.
Пальцы вплетались в волосы, ногти цеплялись за спину, дыхание сбивалось, как в беге.
Никаких ролей. Никаких «обязательств».
Только они.
Женщина и женщина.
Сильные, обнажённые, настоящие.
Оргазм пришёл, как волна — затопив их обеих почти одновременно.
Тело Пхрэнарин выгнулось в изнеможении, а Кхемджира прижимала её к себе, не давая упасть.
Они лежали молча. Только дыхание.
— Ты останешься? — спросила Пхрэнарин после долгой паузы.
Кхемджира поцеловала её в лоб.
— Уже осталась. И ты тоже. Навсегда. Даже если завтра всё рухнет.
И в эту ночь, впервые, никто из них не чувствовал одиночества.
Даже во сне.
Вся ты, без остатка
Комната была полна полутонов — утренний свет сочился сквозь полупрозрачные шторы, как будто сам стеснялся быть свидетелем.
Пахло кожей, кофе, жаром.
Пхрэнарин лежала под Кхемджирой, их тела сплелись будто давно, как части одного большого «наконец-то».
Но в каждом касании — будто первое знакомство.
Её пальцы медленно скользили по изгибу талии, по линии живота.
Словно рисовала на ней то, что боялась вслух произнести: я хочу тебя, каждую, не по условию, а потому что ты — моя реальность.
Пхрэнарин выгибалась в ответ, будто её тело знало ритм этих прикосновений раньше разума.
Она приподнялась на локтях, прижалась губами к плечу Кхемджиры, целовала жадно, медленно, с каждым движением — чуть глубже, чуть ближе.
— Я не хочу, чтобы ты была осторожной, — прошептала она. — Не со мной.
И тогда осторожность исчезла.
Кхемджира прижалась сильнее, язык скользнул по шее, по груди, по внутренней стороне бедра — не торопясь, не прощая.
Она не спрашивала, можно ли — она чувствовала, где да, где ещё, где остановись — только чтобы снова начать.
Пхрэнарин стонала открыто, запрокидывая голову, пальцы сжимали простынь, а потом плечи Кхемджиры — как будто держалась за неё, чтобы не упасть в слишком глубокую волну.
— Ты не понимаешь, что ты со мной делаешь, — выдохнула Пхрэнарин, и глаза её блестели — не от слёз, а от перенасыщения.
— Понимаю, — ответила Кхемджира, прижимаясь бедром, обхватывая руками, вжимаясь глубже. — Потому что ты делаешь со мной то же самое.
Они двигались медленно, но с каждым касанием — всё более обнажённо.
Никакой спешки. Только жара, дыхания, скольжения, мягких стонов и того самого ощущения: наконец-то без остатка.
Когда кульминация пришла снова — она была тёплой, глубокой, не громкой.
Не как взрыв — как растворение.
Как будто две части сложились в одно целое.
После — тишина. Только удары сердец. И дыхание.
Кхемджира прижалась лбом к груди Пхрэнарин, закрыла глаза.
— Ещё не знаю, как мы это скажем всем.
— Но точно знаю: я больше не отпущу.
Пхрэнарин провела рукой по её спине.
— А я больше не буду прятаться.