3.
— Уважаемые пассажиры поезда, через пол часа станция Киров-Пасс, прошу приготовиться тем, кто выходит, — оповестила вагон проводница.
Я давно сидел на уже сложенной койке в одежде и смотрел в окно, слушая музыку и пытаясь разобраться в словах того маленького мальчика.
Пять утра. Люди начали медлено отходить от своего крепкого сна и разгуливать по вагону: относя белье к проводницам, складывая вещи и доставая сумки с чемоданами из нижних коек, убирая еду и питье со столов, идя в туалет и ведя туда маленьких детей, которые сто процентов не дотянут до дома.
Сижу на полке темного буро-малинового цвета, сложив ноги на рулон свернутого матраса, подушки и одеяла, а сам опираясь спиной на одну лишь спортивную сумку. С полузакрытыми глазами я летаю в своих мыслях: "Прошлогодний снег". Интересно, он всё-таки сказал. Заставил взрослого парня задуматься.
За окном стали мелькать деревья и растительность более характерная для Кировской области, болотные места и водоемы, что было удивительно, замёрзли и превратились в красивые, ярко сияющие огромные лужи, только потом, можно было издали увидеть одну из станций ТЭЦ-5, и начинающиеся высотки и дома.
Пасмурно, очередные снеговые тучи закрыли Киров толстой пленкой из тяжёлых, свинцовых облаков. Горят оранжевым цветом фонари на улице.
Поезд замедляет ход. Перестраивается на другие пути. Потом ещё раз на другие, и ещё раз, а потом, гудит своим звонком, оповещая о станции.
Я спрыгиваю с полки и хватаю свою сумку и куртку. Одеваю парку, на этот раз застёгивая ее. Холодно, говорят. Надеваю митенки, шарф и шапку, зактдыаю сумку на плечо и иду к выходу, под ещё немного потрясывающийся поезд. Сейчас уже вагон превратился в муравейник, в котором все шёпотом шумят и суетятся, но как оказалось, на этой станции выходит немного человек.
Проводница открывает дверь тамбура, а затем идёт к двери вагона, и мы ждём полной остановки поезда, только тогда милая девушка открывает нам эту дверь.
Поблагодарив ее на хороший прием и обслуживание, я выхожу и вдыхаю запах морзной свежести.
Лёгкие наполняются и сужаются, я кашляю и достаю сигарету.
— Черт, — говорю я вслух, — Я же не купил их вчера!
Это меня раздражало, да, если я не выкуриваю норму, которая мне предписана, то начинаю нервничать и раздражаться, как какая-то сучка в ПМС.
Шесть утра.
Яркий, красный, жёлтых оттенков диск, поднимается на горизонтом, и окрашивает облака в алые цвета, а лучи оставляют на серых тучах жёлтые лучи.
Людей совсем нет, все либо в здании старого, уже в некоторых местах потрескавшимся тускло-голубом вокзале, либо спят дома в теплых кроватях.
Поезд уезжает с громким гудком, который глушит.
Я смотрю на телефон: видимо, никто не встретит меня. Ладно, есть деньги на автобус.
Иду в вокзал и выхожу из него, купив в автомате "Твикс" и горячий латте. Хочется пить и есть, а свои запасы на вчера я съел и поделился с попутчиками. Сижу в кафе и допиваю напиток. Город немного просыпается, видно, как окна в домах загораются жёлтыми светами, а люди потихоньку выползают в утро субботы на улицу. Прикончив кофе, выхожу на улицу. С горячего напитка совсем не чувствуется холода.
Уже подхожу к остановке и собираюсь сесть на скамейку, как какой-то парень на бегу задевает меня плечом, и я чуть ли не падаю. Наступаю в грязь кедой и матерюсь.
— Ну разве нельзя осторожнее!— кричу, ему в след, хотя понимаю, он все равно не слышит.
Поворачиваюсь и резко уклоняюсь: за ним бежит толпа мужиков.
Они хватают его, скручивают и начинают сильно избивать. Парень сопротивляется и получает за это в нос. Кровь забрызгивает яркую оранжевую кофту на нем, и их руки. Он матерится и ударяет обидчику головой между глаз. Его на время отпускают, он бежит и видит, что там те же люди, которые вот вот вызовут ментов. Парень опять попадается им в руки.
Когда я виду у троих из них биты, и как они колотят его ими по спине и животу, то срываюсь и бегу к ним:
— Ей, парни!— крикнул я, — Стоп, стоп, харе!— закричал я, отбрасывая их, смотря, как они уронили другого в яркой оранжевой толстовке на землю и стали пинать его ногами, — Вы же убьете его!
— Он стащил толстовку с рынка!— крикнул в ответ тот, что был выше и коренастее всех.
— Крыса детдомовская, — выплюнул другой.
— Воровщик! Ублюдок,Блять с филейки! Вор!
Парни обзывали, материли и ещё подпинывали мальчишку, который сжался на холодном, засыпанном снегом асфальте.
— Снимите с него кофту, — сказал тот Главарь и мои глаза округлились, — Я сказал, снимайте с него кофту.
Это сверх унижение! Я был удивлен, почему же этот парень ничего не делает? Даже не сопротивляется! Неужели, ему нравится то, как они над ним издеваются и унижают его?
Они подняли его на ноги, я так и не разглядел лица вора. Парни начали стаскивать с него толстовку, тот попытался что-то сделать, но они зазвездили ему под дых, и тот быстро снял одежду.
— Слушайте, давайте как образованные и взрослые люди, — не унимался я, пытаясь хоть как то облегчить жизнь этому парню, — Вот, четыре тысячи, — я отсчитал ровно четыре касаря, — Надеюсь, это возместит ущерб.
Парень неуверенно оглядел купюры, потом осмотрелся по сторонам, и выхватил деньги, улыбаясь, и злорадно ухмыляясь.
— Конечно! Забирай кофту, и этого детдомовца, — парня, как будто игрушку или вещь, швырнули в мою сторону, и он не удержавшись на ногах, упал на мои руки голым торсом, — И да, нафига мне нужна окровавленная кофта. Тысячу мне еще гони, — он посмотрел на мой кошелёк, и я вытянул из него ещё одну купюру, — Вот. Так то лучше. И не попадайтесь нам больше не глаза, воришка.
Бандиты исчезли, а мы стояли прямо у вокзала уже на оживленной площади. Я поднял парня, и осмотрел: видимых переломов нет, но гематомы и синяки с ссадинами от драки быстро отразились на его теле. Точно! Я протянул ему его толстовку и он отшатнулся.
— Я не одену ее на продажные деньги, — произнес мальчишка.
— А! Вот как!— взбесился я, — То есть, ворованные вещи ты носишь без зазрения совести, а выкупленные за честно заработанные деньги не носишь! Какая избирательность!
Я не блещу благотворительностью, ведь эти пять тысяч были бы мне на пять дней существования в общаге! Жутко обидно потерять эти деньги на какого-то дурного парня, которые ещё и вместо благодарности, язвит и грубит прямо в лицо.
— Ты помог мне, но я тебя не просил, — в таком же тоне, произнёс он.
— Ты, блин, полуголый в минус десять,— грубо, ответил я, — Либо ты оденешь эту ворованную тряпку за пятьсот рублей, либо я ее силком надену ее на тебя.
И тут, меня как битой по затылку грохнули. Те же глаза, те же волосы и прическа, те же черты лица и тела, та же манера речи и поведения. Я был уверен, это тот самый парень с Артека!
— Мы не встречались не где?— внезапно для него, спросил я.
— Незнаю, — пожал плечами он, — А что?
— Такое ощущение, будто я тебя видел где-то. Артек, две смены, первая и вторая, третий отряд, фестиваль красок. Ты был там.
Парень удивился и потянулся рукой к моей, которая сжимая толстовку.
— Да, я там был,— скромно, ответил он, — Дай пожалуйста кофту, мне холодно.
Я кивнул и одел на него оранжевую толстовку. И все равно, он показался мне слишком бедным и вызывал воющую жалость.
Он показался мне слишком худым и щуплым, но с мышцами, что не могло не удивить, с тусклым, даже бледным и не человечьм цветом кожи, но яркими зелёными и выпуклыми венами на руках и шее, некогда пышные русые волосы, стали волнистыми и отрасли до мочек ушей, а челка стала виться сильнее, чем когда я видел его прошлым летом, но цвет русых насыщенных волос превратился в тусклый и сухой оттенок соломы или пшеницы ячменя на поле осенью или в августе.
Одежда она нем была не менее бедная. Какие-то задрипанные, изношенные спортивные штаны с манжетами на голеностопе, темного синего цвета, выцветшие на коленях, с дырками на икроножных мышцах, один карман распускается, носков я у него тоже не увидел, и на косточке коленлстопа видно пластыри и кровоточащую от натёртости кроссовок кожу, кросовки, это были старые, уже и поношенные "Найки", из тряпичной сеточки на стопе и бархата с некачественной кожей. Кросовки ,видимо, раньше было яркого, неонового, даже едкого зелёного цвета, а щас стали темными и грязными.
Видно, что им лет пять точно есть. Потому, наверное, они и стали ему малы и натирали, а денег на новые, по размеру - нет. Когда он стоял перед мной в одних штанах, я понял, что даже на майку или футболку денег у него - тоже нет.
Мне правда было искренне жаль его.
— Есть хочешь?— спросил я, смотря на автобус, который вез к цирку, где есть Макдак.
— Да, но я полностью пустой, — он вывернул карманы спортивных штанов, показывая, что денег у него нет.
— Зато у меня есть, — ответил я, показывая запасной бумажник и увидев его улыбку, сам улыбнулся, — Поехали.
***
Мы заказали два подноса с едой и сидели на мягком кожаном диванчике у окна.
Здесь было тепло и уютно, не хотелось куда-то уходить, даже несмотря на то,что с каждым часом людей в Макдаке становилось все больше и больше.
— Чего не ешь?— спросил я, и посмотрел на его удивлённые глаза.
— А можно?— я поперхнулся колой и отложил бургер.
— Естественно! Если ты боишься, что я попрошу у тебя денег за еду: то нет, ешь спокойно.
— Добро?
— Да, ешь уже, а то стынет все.
В момент, из скромного и забитого парня, вырвался голодный зверь и здоровый парень. Он вдыхал запах горячей еды, наслаждался ее вкусом и ароматом, ел наперебой, набивая щеки. Я наблюдал за ним, и это вызвало улыбку умиления.
— Чего?— спросил он, с набитым едой ртом, испачканый в соусе для картофеля фри, салатом Цезарем и бургером.
— Ешь, все в порядке.
Через час мы оба завершили трапезу, заплатили и я взял ему ещё два бургера с собой.
Уже посветлело. Киров наконец-то проснулся, а люди стали появляться на улицах и машины ездить по дорогам.
— Пошли на пруд, — попросил он, — Ты был там?
— Нет. Точнее,был, лет десять назад, — парень посмотрел на меня, понимая, что встретился с слишком морально взрослым человеком, — Я был ребенком, когда папа с мамой водили меня сюда.
Пруд у диорамы.
Я был там, правда, в далёком детстве, когда еще был один в семье и мечтал о собаке на день рождения, а мне подарили двух близнецов спиногрызов.
Мама с папой шли по бокам от меня, держа за руки и поднимая их, поднимая меня в воздух, и я думал, что летаю. Сначала, мы ходили в цирк, там меня садили на лошадь и катали по арене, потом покупали разные детские игрушки-леталки-светилки в темноте. После цирка, папа катался со мной на аттракционах. Мы любили "Юпитер", "Емелю" и "Большие горки", хоть для меня они были большими, а на самом деле, это просто горка по кругу с разными высотой волн, а вагончики на определенной скорости едут по ним, самым страшным был "Юпитер" или "орбита": это карусель с креслами и поручнями, которые надевают сверху чтдбы не выпасть, сначала она крутится паралельно земли, а потом начинает подниматься и крутиться под углом на большой скорости, кажется как на орбите космоса, на "емеле" было не так страшно, просто огромная качель-лодочка, которая с каждым разом раскачивается сильнее и сильнее, и тебя немного подкидывает вверх. Мама боялась такого экстрема, и потому, каталась с нами только на колесе обозрения, ещё на старом, а сейчас рядом с ним новое и ещё больше чем это.
Я любил лодочки-катамараны. Стационарный бассейн-лягушатник с надувными лодками-катамаранами в виде лебедей, бегемотов, рыбок и уток, с разными панелями управления: сигнал, песенка и быстрое плаванье и медленное движение. Но самым клёвым, неизменно оставался батут: их было много, но самым любимым был огромный батут с горкой и ввскотит волнами чтобы прыгать выше и бассейном с шариками. Ещё мод симпатию принял аттракцион огромных надувных шаров, в которых садили тебя, как хомяка в шар для передвижения, и спускали на огромный бассейн, где таких детей в шарах было пять или больше. Когда я уже устал и не мог идти, папа садили меня на шею и нем на плечах.
Мы шли к пруду. Сначала к диораме, на мостики и водопадики, там мы фоткались и смотрели на воду. А потом, папа брал лодку и мы катались по пруду. Перед уходом, мы покупали буханку белого хлеба и скармливали ее уткам. После всего этого, родители на выходе покупали мне шарик и мы ехали на троллейбусе домой. На филейку.
Я вырос. Мне было девять, когда на свет появились Паша и Саня. Я был рад, и души в них не чаял, но когда они подросли, я отбился от них и они не были такими лапочками: стукачили и подставляли меня. Да, и родители после их рождения уделяли все внимание им, и времени ходить со мной к пруду — не было.
— Хочешь вспомнить детство?— спросил он,— У меня есть остатки хлеба. Покормим уток. На, держи, — он дал мне кусок хлеба.
Мы стояли на берегу пруда и под сильный снегопад, кормили уток, которые вышли к еде на берег. Они удивительны. Крупные, перистые и красивые.
Вскоре, когда хлеб ушел на нет, нам пришлось поехать домой. Я сел на автобус вместе с этим знакомым мне парнишкой, и мы ехали до площади двадцатого портсьезда, слушая музыку в наушниках.
— Ты здесь живёшь?— спросил вновь он, кивая на девятиэтажный дом углового строения из десяти подъездов.
— Да, а ты?— парень ухмыльнулся, посмотрел через дорогу, и показал пальцем на зелёное длинное и старое здание,— В интернате.
Я как-то смутился, но парень не растерялся, а наоборот, расмеялся и похлопал меня по плечу.
— Ладно, не парься, — попросил он, — Спасибо тебе за этот день и за то, что не этим парням избить меня с утра пораньше.
— Взаимно, — ответил я, и пожал его руку. Такая теплая, крепкая и худая, он поднял на меня глаза, от цвета которого бросало в дрожь и завораживало, — Я Захар.
— Захар, значит, — задумался голубоглазый, но цвет был не совсем голубым или синим, а скорее как тина, болотно-синим, — А я Илья.
Илья улыбнулся, и надел капюшон оранжевой толстовки на голову, я улыбнулся в ответ. Но в момент, он погрустнел, когда понял, что мне пора идти, так же, как и ему
— Так значит, я могу прийти к тебе завтра?— спросил я, и Илья тот час обратно улыбнулся, словно, не было той минувшей его грусти на лице.
— Конечно, — обрадовался он, — Мое окно на четвертом этаже с лева, у самого края.
— Буду знать.
Илья с улыбкой ушел по тротуару к себе в интернат, а я наблюдал за его лёгкой, развязанной и такой непринуждённой походкой.
— Зобнин Илья Игоревич, значит, — шептал я себе под нос, смотря на его силует, — Ты как снежинка. Упал и растаял. Во мне.