Episode 35
Несколько дней, точнее, недели после суда Серёжа провёл, не выходя из офиса. Он просыпался поздно, часто уже к полудню, потому что ночами сидел за ноутбуком, переписывая один и тот же кусок кода по несколько раз не потому, что в нём были ошибки, а потому, что работа была единственным, что позволяло ему не думать о том, что происходило в городе и, главное, внутри него самого. Он заказывал еду через доставку и почти не смотрел в зеркало, потому что его отражение напоминало ему о том, что он не в порядке. Птица молчал, но его молчание всегда было осязаемым. Серёжа ловил себя на том, что иногда останавливался посреди комнаты и прислушивался к чему-то внутри себя, где всегда ощущалось хищное присутствие того, с кем его связывало слишком многое. Но эта тишина пугала его сильнее, чем если бы Птица появился перед ним или позади.
Аня ему писала, и он часто перечитывал её сообщения, а только потом отвечал. Она спрашивала, как у него дела и самочувствие, и он отвечал, стараясь говорить правду. Ощущение, что происходящее между ним и девушкой было неправильным, но ведь... Каждый ведь заслуживал тепла?
Ночью уже в конце декабря Птица впервые за это долгое время дал о себе знать. Серёжа проснулся от странного ощущения, сел на кровати и в полумраке увидел его. Птица стоял у стены, прислонившись к ней плечом, и смотрел на него янтарными глазами. В этих глазах Серёжа видел какую-то холодную насмешку, и от этого в груди становилось болезненно и неприятно.
— Не спится? — Птица обратился к Серёже низким, бархатным и мурлыкающим голосом, который в тишине комнаты прозвучал слишком интимно.
— Ты чего хотел? — Серёжа постарался, чтобы его голос звучал твёрдо, но вышло не очень.
— Ничего, — Птица пожал плечами, оттолкнулся от стены и, подойдя к окну, уставился на ночной город, за которым, где-то далеко, горели огни. — Просто смотрю. Жду.
— Чего ждёшь?
Птица обернулся, и в его янтарных глазах мелькнуло что-то такое, от чего у Серёжи по спине пробежал холодок, но это «что-то» было похоже на странную, извращённую заботу.
— Ты сам знаешь, — Птица, не прощаясь, растворился в воздухе, оставив после себя только слабый запах гари и ощущение, что что-то вот-вот произойдёт.
Серёжа ещё долго сидел на кровати, глядя в темноту, и думал о том, что Птица не шутил и не блефовал. Он действительно чего-то ждал. И от этого ожидания становилось только страшнее.
Следующие несколько дней прошли в том же странном и тягучем ритме: днём Серёжа работал, иногда переписывался с Аней, иногда выбирался в город, а ночами просыпался от кошмаров. Где-то в середине второй недели он, листая новостную ленту, наткнулся на короткую заметку о том, что снос детского дома, запланированный на конец декабря, могут перенести на более ранний срок из-за каких-то технических согласований. Он прочитал эту заметку трижды, чувствуя, как внутри всё похолодело, а потом отложил телефон и долго сидел, глядя в одну точку перед собой. Он понял, что ждать осталось недолго.
***
Серёжа лёг в кровать далеко за полночь. На него навалилась вся тревога тяжёлым грузом, от которого не спасали ни таблетки, ни работа, ни сообщения от Ани, которые он перечитывал по несколько раз, прежде чем заставить себя ответить. Он долго ворочался, глядя в потолок и прислушиваясь к тишине, в которой, как ему казалось, таилось что-то недоброе, но в конце концов провалился в тяжёлый, беспокойный сон, подрагивая и иногда что-то неразборчиво шепча. В этом шёпоте были обрывки фраз, имён, названий, которые не складывались ни в какую связную картину, но выдавали ту внутреннюю бурю, что бушевала в нём даже тогда, когда сознание отключалось.
В тишине спальни послышались уверенные и тяжёлые шаги. Птица прошёл через комнату в офис и остановился у стены, где висела репродукция «Рождения Венеры» Боттичелли. Он плавно провёл рукой по краю рамы, нащупывая едва заметный выступ, и картина бесшумно сдвинулась в сторону, открывая потайной отсек ю. Костюма Чумного Доктора висел на специальном креплении, и в тусклом свете его тёмная ткань казалась сотканной из самой тьмы.
Птица усмехнулся медленно, хищно, обнажая удлинённые клыки, и в его янтарных глазах промелькнуло тёмное, предвкушающее веселье. Он взял маску, повертел её в пальцах и надел лёгким движением руки. Костюм сел идеально, облегая тело, но не сковывая движений. Птица застегнул перчатки, проверил крепления огнемётов и активировал один из них на пару секунд.
— Ну что ж, с наступающим, — произнёс Птица низким, искажённым маской голосом. В этих словах было столько холодной иронии, что любой, кто услышал бы, вздрогнул бы от ужаса. Он на слова и тембр голоса никогда не мелочился.
Птица вышел на крышу через технический выход, которым пользовался только он, и, вдохнув морозный декабрьский воздух полной грудью, окинул взглядом ночной город. Михаил Орлов, миллионер, решивший, что имел право распоряжаться судьбами тех, кто не мог ему ответить. Птица знал его адрес, знал распорядок дня, знал даже то, что в эту ночь Орлов будет один, потому что семья уехала за границу, прислуга отпущена, и только охрана должна была обеспечивать его безопасность.
Охрана не помогла.
Птица спрыгнул на соседнюю крышу и двинулся вперёд, перепрыгивая с одного здания на другое с грацией хищника. Снег, начавшийся к полуночи, кружился вокруг, но не смел коснуться его, словно сама природа признавала его право быть здесь и делать то, что он собирался сделать. Особняк Орлова встретил его тишиной и тусклым светом, горевшим в нескольких окнах. Птица приземлился на крышу, бесшумно прошёл к слуховому окну и, отключив сигнализацию одним движением проник внутрь. Систему безопасности он изучил заранее. Он прошёл через череду комнат и коридоров, не разглядывая обстановку, ведь его цель была конкретна, и он не собирался отвлекаться.
Орлова он нашёл в кабинете. Миллионер сидел в кожаном кресле перед камином и, судя по пустому бокалу в руке, был изрядно пьян. Птица остановился в дверном проёме, наблюдая за ним несколько секунд, и в его янтарных глазах, скрытых маской, не было ни жалости, ни гнева, а только холодное предвкушение. Орлов заметил движение и, с трудом сфокусировав взгляд, уставился на тёмную фигуру в дверях. Страх пришёл не сразу. Сначала было недоумение, потом раздражение, потом, когда он разглядел маску, ледяной, пробирающий до костей ужас, который заставил его выронить бокал и вжаться в спинку кресла.
— К-кто ты? — выдавил он хриплым и дрожащим голосом, который сорвался на шёпот. — Что тебе нужно?
Птица сделал шаг вперёд, потом ещё один, вальяжно расхаживая по комнате. Михаил Орлов не рисковал двинуться лишний раз.
— Михаил Орлов, — Птица говорил спокойно, без угрозы, злобы, но от этого становилось ещё страшнее, — ты решил, что имеешь право распоряжаться судьбами тех, кто слабее тебя. Ты подписал бумаги, которые лишат крова десятки детей, и даже не задумался о том, что у них, в отличие от тебя, нет ни денег, ни связей, ни возможности защитить себя. Ты думал, что твои деньги и твоё положение защитят тебя от всего. Ты ошибся.
Орлов попытался что-то сказать, чтобы оправдаться или позвать на помощь, но из горла вырвался только сдавленный хрип. Птица подошёл ближе, и в его руке, поднятой на уровень лица жертвы, вспыхнул огонь, осветив кабинет ярким светом.
— Ты не оставил выбора тем, кто не мог ответить, — продолжил Птица, но теперь в его голосе прорывалось что-то связанное с тем детским домом, где когда-то маленький Серёжа впервые узнал, что такое боль, одиночество и предательство. — Теперь у тебя тоже нет выбора.
Он не стал растягивать удовольствие. Не потому, что не хотел, а потому, что эта жертва не стоила того, чтобы тратить на неё время. Один точный, и пламя охватило кресло, стол, самого Орлова, который даже не успел закричать, а только широко распахнул глаза, в которых отразился весь ужас происходящего, прежде чем они остекленели навсегда. Птица постоял ещё несколько секунд, глядя на то, как огонь делал свою работу, и, убедившись, что от миллионера, его бумаг и его кабинета не осталось ничего, что могло бы указать на истинную причину пожара, развернулся и покинул особняк.
Ранним утром, когда город ещё только начинал просыпаться, Птица вернулся в башню. Он снял маску, перчатки, костюм и убрал всё это в потайной отсек, чтобы ждать следующей ночи, жертвы и акта его извращённой заботы о Серёже Разумовском. Оставшись в одной футболке и штанах, он сел на диван в офисе, глядя на маску, которую всё ещё держал в руках.
— Ну вот и всё, — Птица выразил странное философское удовлетворение. — Город стал ещё чище, и скоро люди об этом узнают.
Он усмехнулся, сверкнув янтарными глазами, и, отложив маску в сторону, откинулся на спинку дивана. Он знал, что Серёжа, проснувшись, будет в ужасе, будет винить себя, будет смотреть на него с этим своим вечным страхом и отвращением, но сейчас это не имело значения. Он сделал то, что должен был сделать: защитил то, что было дорого ему, Птице, им обоим, пусть даже способом, который Серёжа никогда не сможет принять.
***
Аня проснулась в своей квартире ровно в семь утра. За окнами ещё только начинало светать. Город был укрыт свежим декабрьским снегом. Проснулась девушка не по будильнику, хотя в праздничные дни редакция «Стоп-новостей» ушла на «каникулы», ведь Кирилл Иванович нехотя подписал приказ об отдыхе для всех сотрудников. Она проснулась просто по привычке, накинула пушистый халат, который мама подарила ей на прошлый Новый год, и, сунув ноги в тёплые тапочки с заячьими ушами, которые ей подарила Вика со словами «тебе идёт всё детское», пошла на кухню. Приготовив себе какао, Аня включила телевизор, висевший на стене напротив обеденного стола, и устроилась на диване. Сводка новостей в последние дни и после суда над бандой Айры Гейнса стала на удивление спокойной.
Экран засветился, и с первых же кадров Аня поняла, что спокойствие закончилось. На месте преступления, оцепленном жёлтой лентой, стояли полицейские машины с включёнными мигалками. Диктор с трагически-сдержанным выражением лица сообщал, что минувшей ночью в собственном особняке был найден мёртвым известный миллионер Михаил Орлов, тот самый, который недавно объявил о сносе детского дома и вызвал волну возмущения в соцсетях. Причина смерти устанавливалась, но, по предварительным данным, следствие не исключало насильственный характер, а на месте были обнаружены следы, характерные для почерка Чумного Доктора.
Аня дослушала, не отрывая взгляда от экрана, чувствуя внутри противный холод, а потом выключила телевизор и несколько секунд сидела в тишине.
— Ну вот тебе и начало нового года, — пробормотала она себе под нос, делая глоток уже начавшего остывать кофе.
Серёжа наверняка уже знал, и эти новости, наверное, вызвали у него плохое самочувствие. Он и так с наступающим праздником не дружил, а эти новости сделали только хуже. Через полтора часа, приведя себя в порядок и одевшись в тёплый свитер и джинсы, она уже стояла на пороге родительской квартиры. Новый год на носу, а у них ещё ёлка не наряжена, хотя ёлка была просто для красоты. Аня в детстве её всегда сама наряжала, а брат только стоял и смотрел, поедая печенье. Лето и осень пролетели. Хоть девушка и участвовала в жизни семьи и друзей, но всё равно чувствовала лёгкий укол совести за то, что в последние недели все её мысли были заняты Серёжей.
— Анечка, наконец-то! — Виктория вышла из кухни с подносом, на котором лежали только испечённые имбирные пряники. — Я уж думала, ты проспишь до обеда. Давай, переодевайся и начинай украшать ёлку. Папа твой, как всегда, нашёл самую запутанную гирлянду.
— Мам, а я вообще-то в семь встала, — Аня усмехнулась, снимая куртку и вешая её на крючок в прихожей. — А папа где?
— Уехал по делам, — Виктория махнула рукой, уже давно смиряясь с тем, что у мужа редко бывали полные выходные. — Сказал, что к обеду вернётся.
Аня прошла в зал, где посреди комнаты, прислонённая к стене, стояла высокая пушистая ель. От неё исходил хвойный запах, от которого даже становилось празднично на душе, несмотря ни на что. Рядом с ёлкой на полу стояли коробки с игрушками, которые Аня покупала сама и каждый год что-то новое. Старые игрушки тоже были, но ей нравилось обновлять всё.
— Тима приедет? — Аня принялась распутывать гирлянду. — Я ему писала, а он мне пока не ответил.
— Обещал к вечеру приехать, — донёсся голос мамы из кухни. — Сказал, что сначала заедет к Маше, поздравит её, а потом к нам. У Тимы всегда тысяча дел.
Аня улыбнулась на её слова и ничего не ответила. Тима, несмотря на свою вечную занятость и вспыльчивый характер, никогда не забывал о семье. Она ценила это в нём и часто говорила об этом вслух. Когда ёлка была наряжена, Виктория присела на диван и посмотрела на дочь, которая в этот момент уже просто сидела на полу и рассматривала ёлку, чтобы, если что поправить какую-нибудь игрушку.
— Анечка, как там Серёжа? — Виктория спросила это с внимательным спокойствием, когда речь заходила о Сергее Разумовском. — Вы ещё собираетесь гулять на Новый год?
Аня подняла взгляд на маму, чувствуя, как к щекам прилило тепло, но она улыбнулась. Девушка не собиралась скрывать перед мамой свою симпатию к этому мужчине, и это было очевидно для самой Виктории.
— Да, собираемся, мы ещё давно договорились. Я ему писала и уточняла, — ответила Аня слишком воодушевленным голосом.
Виктория кивнула. Женщина показывала принятие, тихую радость за дочь, и ту особую, материнская мудрость, которая позволяла ей видеть то, что Аня, возможно, ещё не до конца осознавала сама. Она верила, что её дочь не сделает ошибку.
— Хороший он человек, как показывают новости, и как ты рассказываешь, — Виктория не собиралась вмешиваться, но и не собиралась оставаться в стороне. — Я рада, что ты его встретила, и я знаю, что ты проявишь к нему заботу.
Аня улыбнулась от этих простых, идущих от самого сердца слов. Мама ей доверяла. Чувствуя прилив благодарности, девушка подошка к матери и обняла её за плечи, прижимаясь щекой к её виску.
— Я знаю, мам. И я постараюсь.
Виктория подняла руку и погладила дочь по голове, прям как в детстве. Аня никогда не теряла возможность прикоснуться или обнять близких.
— Вот и хорошо. А теперь давай собираться в магазин, я опять про майонез забыла, а отец твой без оливье Новый год не признаёт.
Они провели в супермаркете около часа, толкаясь среди таких же озабоченных закупками людей, выбирая продукты и споря о том, какие мандарины слаще. Виктория под конец уже смирилась и послушала дочь. Во всей этой суете тревога за Серёжу у Ани никуда не делась. Когда они уже стояли в очереди на кассу, Аня, не выдержав, достала телефон и набрала его номер. Гудки шли долго, но никто не отвечал. Она сбросила, подождала минуту и набрала снова. Тишина. Сердце пропустило удар, потом забилось быстрее.
— Мам, — сказала она, стараясь, чтобы голос звучал спокойно, но, кажется, вышло не очень, — мне нужно отойти. Ты сама донесёшь пакеты? Я потом приеду, обещаю.
Виктория внимательно посмотрела на дочь. Ей не нужны были суперспособности, чтобы почувствовать, что с ребёнком что-то не так. Она не стала расспрашивать, не стала удерживать, только кивнула и, взяв пакеты, сказала:
— Иди, конечно. И будь осторожна.
Аня, чмокнув маму в щёку, быстрым шагом направилась к выходу из супермаркета, на ходу вызывая такси до башни «Vmeste».
***
Серёжа в этот день проснулся в восемь часов утра от странного чувства в груди. Это была то ли боль, то ли тяжесть, но это заставило его резко сесть на кровати и прижать ладонь к груди, словно пытаясь удержать то, что рвалось наружу. Он часто задышал, оглядываясь по сторонам, и в полумраке спальни ему всё показалось чужим и незнакомым. Он вскочил с кровати, даже не заметив, что ноги запутались в одеяле, и, спотыкаясь, почти падая, добрался до гостиной, где на стене висел большой плазменный экран. Включил его дрожащей рукой, уже заранее зная, что увидит там что-то ужасное. Экран засветился, и с первых же кадров, с первых же слов журналиста Серёжа понял: Птица сдержал своё обещание, и теперь в городе одним «плохим» человеком стало меньше.
— Нет… Не может быть. К-когда он… — прошептал Серёжа голосом, который сорвался на шёпот и прозвучал в пустом офисе жалко и беспомощно.
Он смотрел на экран расширенными от ужаса глазами. На экране мелькали кадры: особняк, оцепленный жёлтой лентой, полицейские машины, заплаканное лицо какой-то женщины. В груди спёрло дыхание. Серёжа, хватая его ртом, почувствовал, как ноги подкосились, и он, не в силах больше держаться, медленно осел на пол, продолжая смотреть на экран, но уже не видя ничего, кроме расплывающихся цветных пятен.
Он не помнил, сколько просидел так, но в какой-то момент Серёжа, цепляясь за край стола, с трудом поднялся на ноги и пошёл в ванную, где в ящике над раковиной, среди прочих лекарств, лежала баночка с таблетками, которые он принимал каждый раз, когда головная боль, вызванная стрессом или появлением Птицы, становилась просто невыносимой. Он высыпал на ладонь две таблетки и сразу положил их в рот, запивая водой прямо из-под крана. Выдохнув, он зажмурился и зарылся рукой в волосы, сжимая их до боли, словно пытаясь физическим усилием вытрясти из головы те мысли, которые не давали ни секунды покоя.
— Нужно отдохнуть, — оттолкнувшись от раковины, Серёжа сделал шаг вперёд в сторону спальни.
На половине пути, когда до двери оставалось всего несколько шагов, ему стало совсем плохо: голова закружилась так сильно, что стены поплыли перед глазами, а ноги стали ватными. Он вытянул руку вперёд, пытаясь ухватиться за косяк, за стену, но пальцы лишь скользнули по холодной поверхности. Серёжа, потеряв равновесие, рухнул на пол, больно ударившись виском о край тумбочки, стоявшей у входа в спальню. Сознание погасло мгновенно. Последнее, что он успел почувствовать, была острая и пронзительная боль в виске.
Он не знал, сколько пролежал так, час, два, а может, и больше, но, когда сознание начало медленно возвращаться, первое, что он почувствовал, был холодный пол под щекой и пульсирующая боль в виске. Проведя пальцами по лицу и поднеся их к глазам, он увидел капли крови. Серёжа с трудом приоткрыл глаза, но мир перед ним всё ещё был расплывчатым.
— Посплю немного.
Он снова провалился в темноту и остался лежать на холодном полу. Бледный, с запёкшейся кровью на виске и с выражением отчаяния на лице. Любой, кто увидел бы его сейчас, невольно отвёл глаза, потому что почувствовал бы себя невольным свидетелем чего-то слишком личного и болезненного, во что не следовало вмешиваться.
***
Такси подъехало к башне «Vmeste». Аня направилась к входной двери быстрым шагом, хотя и понимала, что спешить, в общем-то, некуда. Если Серёжа не отвечал на звонки, значит, с ним что-то случилось, и от того, насколько быстро она доберётся до его офиса, уже ничего не зависело. Просто тревога гнала её вперёд по коридору, по подсказкам Марго. Лифт поднимался мучительно медленно. Аня, стоя в прозрачной кабине и глядя на проплывающие мимо этажи, считала секунды, мысленно торопя механизм, который, казалось, издевался над ней, нарочно задерживаясь. Когда двери наконец разъехались, она почти выскочила в коридор и, не давая себе времени на раздумья, распахнула стеклянную дверь в просторный офис.
Первое, что она увидела — это Серёжа, который лежал на полу возле входа в спальню: бледный, с запёкшейся кровью на виске. Аня на мгновение замерла, чувствуя, как внутри всё оборвалось, а затем, бросив сумку прямо на пол, бросилась к нему, опускаясь на колени и протягивая руки.
— Серёжа? Серёжа, эй? — позвала она, не сдерживая дрожь в голосе.
Она села на колени и подняла его голову, стараясь не задеть ушибленный висок, а потом осторожно положила себе на колени. Его кожа обычно прохладная, сейчас казалась почти горячей. Серёжа медленно приоткрыл глаза и посмотрел на неё, но взгляд его был расфокусированным. Он явно не понял, кто сейчас перед ним. Аня заметила, как его глаза пытались сфокусироваться на её лице, но соскальзывали и терялись, и от этого ей стало ещё страшнее, потому что она не знала, насколько серьёзно он ударился и не повредил ли что-то важное.
— Всё хорошо, милый, я здесь, ты не один, всё хорошо, — зашептала она и начала гладить его по голове, стараясь не задеть ушиб, но показывая свою уверенность, что она взяла «контроль».
Она продолжала гладить его, убаюкивая, как ребёнка. Через несколько минут он почувствовала, как его тело постепенно расслаблялось. Серёжа потёр глаза кулаком, совсем по-детски, проморгался и вдруг посмотрел на неё уже совсем другим взглядом: ясным, чистым, в котором не было ни боли, ни страха, ни напряжения, что обычно пряталось в глубине его голубых глаз.
— Привет, — Серёжа поздоровался звонко, почти радостно, совсем не так, как говорил взрослый Серёжа. — А что ты тут делаешь? Ты пришла ко мне в гости?
Аня замерла, но не от страха там или удивления, а от понимания, что перед ней сейчас не тот Серёжа, которого она знала. А тот, кого она видела лишь однажды, но запомнила навсегда. Маленький Серёжа. Малыш. Тот самый, что появился, когда Разумовскому стало слишком больно и страшно, и он спрятался глубоко внутрь, уступив место этому ребёнку, который ещё помнил, каково это — верить в хорошее и ждать, что кто-то придёт и просто побудет рядом.
— Вообще-то нет, — Аня продолжила гладить его по волосам, а губы сами собой растянулись в мягкой, тёплой улыбке, — но это можно устроить.
Серёжа широко улыбнулся и аккуратно, стараясь не делать резких движений, сел, выпрямляясь и отстраняясь от её колен. По виску снова побежала алая струйка, и одна каплят всё же упала на пол, оставив на светлом паркете тёмное пятнышко.
— Ой, — Серёжа стёр кровь с виска пальцами и посмотрел на них с детским удивлением, словно не понимая, больно это или нет. — А почему у меня кровь идёт?
— Подожди, не трогай, — девушка мягко, но твёрдо опустила его руки и наклонилась ближе, чтобы осмотреть висок, откуда сочилась кровь.
Ушиб был небольшим, поверхностным, но выглядел неприятно. Аня, сама того не замечая, закусила нижнюю губу, прикидывая, не нужно ли обработать рану чем-то, кроме её беспокойства. Серёжа сидел тихо, не двигаясь, и смотрел на неё снизу вверх с доверчивым и открытым взглядом. Аня понимала, что этот ребёнок, запертый во взрослом теле, не ждал от неё ничего плохого, а был просто рад, что она здесь.
— Там ушиб, да? — спросил он с детским любопытством.
— Да, небольшой, — Аня тепло улыбнулась, отводя прядь волос от его лица и заправляя её за ухо. — До свадьбы заживёт.
Серёжа на мгновение замер, а потом его глаза вдруг вспыхнули такой радостью, что Аня на секунду растерялась, не понимая, что именно вызвало такую реакцию.
— До свадьбы? — восторженно переспросил он. — То есть мы с тобой поженимся, да? А когда у нас будет свадьба?
Аня смутилась, чувствуя, как к щекам прилил жар, и мысленно отругала себя за то, что ляпнула эту дурацкую поговорку, не подумав, как её воспримет ребёнок, который верил всему, что ему говорили, и не понимал метафор.
— Да это фраза такая просто… — начала она, но Серёжа, казалось, уже не слушал её оправданий.
— Я знаю, — в нём было столько серьёзности и искренней, неподдельной убеждённости, что Аня вдруг замолчала, не находя, что ответить. — Но я думал, что у нас с тобой будет свадьба… Ну ничего, я обещаю, что я обязательно сделаю тебе предложение.
Он улыбнулся и, подавшись вперёд, обнял её за талию, прижимаясь щекой к её животу и замирая так. Аня обняла его в ответ, тоже прижимая к себе и гладя по спине, по плечам, по затылку.
— Кто знает, — она улыбнулась в его макушку, — возможно, я даже соглашусь.
— Я уверен, что ты будешь самой-самой красивой невестой.
Серёжа потянулся и поцеловал её в щёку, едва коснувшись губами кожи. Но Аня почувствовала это прикосновение всем телом и на мгновение зажмурилась, боясь расплакаться от переполнявшей её нежности, смешанной с острой жалостью к этому ребёнку, который нуждался в любви больше всего, но так щедро дарил её сам. Она открыла глаза, улыбнулась ему и, решив не упускать шанс, подалась вперёд и тоже чмокнула его в щёку.
— А я уверена, что ты будешь красивым женихом.
— Спасибо, что пришла. Мне не нравится быть одному, — Серёжа погладил её по щеке осторожно и почти невесомо.
— Мне совсем не сложно, — это была чистая правда, потому что прийти к нему в любое время было для неё ценным подарком.
Серёжа отстранился, прислушался к себе и вдруг опустил взгляд на свой живот, который в этот момент издал урчание.
— Я кушать хочу… — сообщил он с таким видом, будто это было величайшее открытие.
— Ну так пойдём, — сказала она с тихим и лёгким смехом, поднимаясь с пола и протягивая ему руку. — Голод — это не шутки.
Серёжа ухватился за её ладонь, поднялся на ноги и, не выпуская её руки, неспеша направился к лифту. Аня шла рядом, сжимая его руку в ответ. На кухне, куда они поднялись на лифте, он сразу направился к шкафчикам и, порывшись, достал коробку с хлопьями и пакет молока из холодильника. Всё это он поставил на стол с гордым видом. Девушка на это не сдержала улыбку.
— Давай помогу, Серёж, — Аня взяла коробку и молоко, нашла в шкафчике чистую тарелку и принялась готовить. Хлопья она ела не часто, но лично их любила, поэтому и себе тоже начала делать.
— Спасибо, — улыбнулся он и, немного подумав, достал из другого шкафчика пачку шоколадного печенья, которую тут же распечатал.
Аня поставила перед ним тарелку с хлопьями через несколько минут и села напротив, скрепив пальцы в замок. Он, уже успев откусить кусок печенья, взял ложку и начал есть хлопья, довольно мотыляя ногами под столом и время от времени поглядывая на девушку с улыбкой. Она взяла второе печенье, откусила и, жуя, мягко улыбнулась, глядя на него и думая о том, что перед ней сейчас настоящий ребёнок. Это так странно... Она знала и видела слишком многое, и от этого на неё взваливалась большая ответственность. Серёжа быстро доел хлопья и, недолго думая, засунул в рот целое печенье, которое с трудом поместилось, и принялся жевать, смешно надувая щёки. Аня снова улыбнулась и тоже доела хлопья, отставляя тарелку в сторону.
— Серёж, — Аня решилась спросить, стараясь, чтобы её голос звучал как можно более мягко и осторожно, — а что произошло со взрослым Серёжей? Кто его обидел, что ему больно?
Мальчик прожевал печенье и посмотрел на неё серьёзно и без тени улыбки. Аня вдруг увидела в его глазах какой-то отблеск той взрослой боли. Она не знала, понимал ли он эту боль, но увидела, что он её чувствовал.
— Он расстроился из-за того, что сделал Чумной Доктор, — Серёжа опустил глаза. — И ещё его шокировала новость о том, что детский дом пойдёт под снос.
Аня нахмурилась, чувствуя, как внутри всё сжалось. Детский дом. Тот самый, где вырос Серёжа и провёл годы, которые должны были быть самыми беззаботными, а стали самыми тяжёлыми. Там он и познакомился с Птицей... Странно прозвучало. «Познакомился». Девушка не понимала, кто такой Птица, но её мир уже не был прежним, как и говорилось ранее.
— Детский дом? — переспросила она, хотя уже знала ответ. — Тот самый, где он вырос… С чего вдруг решили его снести? — она вздохнула, чувствуя, как к горлу подступил ком. — С Серёжей всё будет хорошо?
— Я не знаю причину, — Серёжа пожал плечами в жёсте взрослой усталости, что не было похоже на личность ребёнка. — Да и с ним всё будет хорошо. Он сейчас спит.
— Хорошо. А то я волнуюсь.
— Я тоже волнуюсь… — он вздохнул, снова опуская глаза в пол, и Аня увидела, как его плечи вдруг поникли, словно под тяжестью какого-то невидимого груза.
— Всё настроение новогоднее ему, да и тебе с Птицей испортили, — Аня попыталась хоть как-то разрядить обстановку и улыбнулась ему.
— Ничего страшного, — Серёжа поднял голову и по-детски искренне улыбнулся. — Такое бывает, но не стоит из-за этого сильно расстраиваться, ведь праздник должны отмечать с улыбкой на лице.
— Не смогу отмечать праздник с улыбкой, если кому-то из вас будет грустно и плохо, — вздохнула Аня, и это было правдой.
— Нам не будет грустно, честно-честно, — Серёжа подался вперёд, заглядывая ей в глаза. — Ты ведь погуляешь завтра с Серёжей, да? Он обязательно будет счастлив.
— Да, погуляю, к часам шести, наверное, — девушка одарила его яркой улыбкой, понимая, что прогулка принесёт радость не только ей.
— Ура! — Серёжа вскочил со стула и, подойдя к ней, обнял её за шею, прижимаясь всем телом. Аня крепко обняла его в ответ, улыбаясь. — Спасибо! Я так рад, что мы проведём Новый год с тобой, — прошептал он ей куда-то в шею.
— Я тоже рада, — Аня погладила его по спине. — Мне очень этого хочется.
Он сел рядом на соседний стул и продолжил обнимать её, прижавшись боком и положив голову ей на плечо. Аня гладила его по спине, по плечам, зарывалась пальцами в мягкие рыжие волосы, перебирая их.
— Ты очень хорошая, — прошептал Серёжа. — Спасибо, что осталась с нами… С ним.
— Даже не представляешь, как я привязалась к нему, к тебе и к Птице, — Аня продолжила обнимать его, только сейчас до конца осознавая значимость этих слов.
— И мы к тебе, — улыбнулся Серёжа и, погладив её по голове, добавил тихо, почти неслышно: — Я тебя люблю.
— Взаимно, — девушка сначала удивилась такому заявлению, но это ведь говорил ребёнок, маленький Серёжа, поэтому она не стала скрывать. Серёжа заулыбался и положил голову ей на плечо, затихая. — Что уж скрывать... Спать хочешь?
— Нет, всё хорошо, — ответил одно, но глаза уже слипались. — Я только недавно проснулся.
Аня продолжала гладить его, чувствуя, как он расслабился в её руках. Личность ребёнка доверилась ей, позволил себе расслабиться, понимая, что ему не сделают больно. Девушка не теряла возможности обнять его. Она начала покачиваться в стороны, укачивая его, как ребёнка, и Серёжа, потёршись щекой о её плечо, вдруг зевнул, прикрывая рот кулаком, и прижался к ней ещё теснее. Это вызвало у неё улыбку.
— М, ты спать?
— Нет, — помотал он головой, устраиваясь поудобнее на её груди и, кажется, уже не вполне понимая, что говорил.
— Хорошо, — улыбнулась Аня, продолжая его гладить. — Потому что я домой не тороплюсь, а если ты уснёшь, мне будет грустно.
Серёжа тряхнул головой, прогоняя сон, и посмотрел на неё с серьёзностью, на какую только был способен в своём состоянии.
— Я не усну, честно-честно, — пообещал он. — Только не грусти.
— Нет, если ты хочешь… — начала Аня, но он перебил её:
— Нет, я не хочу. Я хочу провести время с тобой.
— Тогда пойдём в комнату или в офис?
— В комнату. Я хочу сделать подарок для Птицы, Серёжи и для тебя.
Серёжа, взяв её за руку, повёл к лифту, а потом — в свою комнату, где на стенах висели плакаты и рисунки, а на столе лежали цветная бумага, ножницы, клей и блёстки со стразами, которые он, видимо, приготовил заранее, но не успел воспользоваться. Это не было комнатой Серёжи. Видимо, ребёнок появлялся довольно часто, раз уже успел обустроить себе комнату. Аня села на кровать и закинула ноги на неё, наблюдая за ним. Так странно видеть эти топливные и детские движения у взрослого человека.
— Помочь? — девушка встала с кровати, когда Серёжа начал раскладывать на столе бумагу и инструменты.
— Да, — Серёжа взял с собой всё необходимое и сел рядом с ней на кровать, поэтому она за зря встала. — Я хочу сделать открытки на новогоднюю тематику. Давай я сделаю открытку для тебя, а ты для Серёжи? А для Птицы мы сделаем вместе.
— Да, давай, я согласна, — Аня взяла лист красной бумаги и задумалась, прикидывая, как бы получше её сложить.
Серёжа, немного подумав, взял со стола плотный лист картона, провёл по нему ладонью, проверяя гладкость, и аккуратно согнул пополам, стараясь, чтобы края совпали идеально, а сгиб получился ровным и чётким. Потом он выбрал из стопки цветной бумаги тёмно-синий лист, приложил его к картонной основе, прикидывая размер, и, взяв ножницы, начал обрезать лишние края, прикусывая кончик языка от усердия и время от времени поглядывая на Аню, словно ожидая её одобрения. Это было в духе ребёнка, но не в духе взрослого мужчины, хотя девушка не чувствовала неприязнь от таких видов и проявлений перед собой. Аня тем временем взяла красный лист, самый яркий из всех, что лежали перед ней, и сложила в форме сердечка, которое раскрывалось в центре, если потянуть за края. Она взяла чёрную ручку, раздумывая над словами, и начала писать своим красивым, чуть наклонным почерком: «Серёжа, спасибо тебе за то, что ты появился в моей жизни, и за то, что ты такой, какой есть. Не буду писать комплименты, слова ведь быстро улетят. Пусть эта маленькая открытка поднимает тебе настроение, когда будет грустно». Дописав, она перечитала написанное, поправила указательным пальцем край сердечка, который слегка загнулся, и, убедившись, что всё ровно, отложила открытку в сторону.
Серёжа параллельно уже закончил с обложкой: тёмно-синяя бумага легла ровно, и он приклеил на неё вырезанную из белого листа ёлку, старательно разрисованную цветными карандашами. Вокруг ёлки он разместил крошечные снежинки, сделанные из обычной медицинской ваты. Открыв внутреннюю сторону, он взял ручку и начал выводить печатными буквами: «Дорогая Аня, спасибо тебе за то, что ты появилась в нашей жизни и осталась с нами. Мы благодарны тебе за всё, что ты для нас сделала и делаешь, ты прекрасный человек и друг, на которого всегда можно положиться. Оставайся такой, какая ты есть, и никогда-никогда не грусти, а если вдруг такое случится, то я и остальные готовы тебя поддержать». В самом низу он нарисовал маленький цветочек с пятью лепестками и, улыбнувшись своему творению, закрыл открытку.
Аня, заметив, что он закончил, спросила:
— Ты всё? Я — да.
— Я тоже, — он осторожно протянул ей свою работу.
— Подарю ему завтра, когда встретимся, — сказала Аня, глядя на свою открытку и представляя, как взрослый Серёжа будет держать в руках это бумажное сердечко и, может быть, впервые за долгое время поверит, что кому-то на этом свете не всё равно.
— Тогда я подарю тебе открытку сейчас, — он протянул ей свою, — потому что я не знаю, когда смогу появиться в следующий раз.
Аня взяла открытку, провела пальцами по шероховатой от ваты обложке, по выпуклым снежинкам, и улыбнулась, чувствуя, как внутри разливалось густое, почти болезненное тепло, от которого хотелось одновременно смеяться и плакать. Он не знал, когда сможет появиться в следующий раз. И это звучало достаточно трагично.
— Я же могу сейчас посмотреть, что ты написал? — девушка уже раскрывала страницы.
— Конечно, — Серёжа чуть отсел, наблюдая за ней и её эмоциями.
Она прочитала написанное медленно, вдумчиво и, дочитав до цветочка в самом низу, подняла на него глаза, в которых стояли слёзы, но она не давала им пролиться, потому что не хотела пугать его своей взрослой, непонятной ему печалью.
— Дай я тебя обниму, Серёжа.
Серёжа улыбнулся и раскрыл руки, приглашая её в свои объятия, и Аня, не раздумывая, подалась вперёд и крепко обняла его, прижимая к себе. Она закрыла глаза и на несколько секунд просто замерла в этом объятии. Серёжа обнимал её в ответ и гладил по затылку осторожно, почти невесомо, как будто боялся сделать больно или спугнуть. Ему нравилось обниматься, нравилось чувствовать чужое тепло рядом, потому что в его короткой, обрывочной жизни, состоящей из вспышек боли и редких моментов покоя, этого тепла было отчаянно мало, и он впитывал его сейчас. Он поцеловал её в висок быстро, почти украдкой, и погладил по щеке, а потом просто замер, не желая, чтобы это заканчивалось.
Телефон Ани, лежавший на тумбочке, завибрировал, и она, нехотя отстранившись, взяла его и быстро прочитала сообщение от мамы.
— Что-то случилось? — Серёжа внимательно заглянул ей в лицо.
— Мама спрашивает, всё ли с тобой хорошо, — Аня улыбнулась и убрала телефон обратно.
— Да, со мной всё отлично, — улыбнулся он в ответ, и улыбка у него получилась такая светлая, что Аня на мгновение забыла обо всём, и об убитом миллионере, и о детском доме, и о Птице, который вызывал в ней непонятную бурю эмоций.
Она заправила прядь его рыжих волос за ухо и, наклонившись, осмотрела ушиб на виске, который уже перестал кровоточить, но всё ещё выглядел неприятно.
— Может, стоит приложить лёд на всякий случай?
— Нет, всё хорошо, правда, — он бросив взгляд на оставшуюся на столе цветную бумагу и вдруг оживился: — Давай сделаем открытку Птице?
— О, там нужно постараться, но давай сделаем, — Аня улыбнулась, радуясь тому, что он снова повеселел.
— Сделаем открытку красного цвета с золотыми снежинками. Это его любимые цвета.
— Красивое сочетание, — согласилась Аня, и он, достав новый лист картона и красную бумагу, принялся за работу.
Она взяла в руки золотую бумагу, самую блестящую из всех, и начала вырезать небольшие снежинки, стараясь, чтобы они получались ровными и не рвались в руках. Серёжа обклеил картон красной бумагой и вырезал из белого листа ёлку, на которой цветными карандашами нарисовал гирлянды и шарики, точно такие же, как на открытке для Ани, но чуть более аккуратные, словно для Птицы он старался особенно. Аня, наблюдая за ним, улыбалась и продолжала вырезать снежинки, думая о том, что этот ребёнок, запертый во взрослом теле, наверное, единственный, кто искренне любил Птицу, кто не боялся, не ненавидел, а именно любил, как любят старшего брата, который защищал от обидчиков и никогда не предавал.
— Тебе помочь? — Серёжа закончил с ёлкой и приклеил её на открытку.
— Нет, я всё, думаю, этих хватит, — Аня протянула ему несколько золотых снежинок, и он, осмотрев их, одобрительно кивнул.
— Красивые. Ты молодец, — он принялся наклеивать их по всей открытке, стараясь распределить равномерно, чтобы не было пустых мест.
— Держу пари, этот подарок Птице понравится, — заметила Аня, глядя на их совместное творение.
— Я тоже в этом уверен, — Серёжа улыбнулся, и в его голосе прозвучала такая убеждённость, что Аня невольно поверила ему. — Мы очень хорошо постарались. Теперь давай напишем ему пожелания.
— А можно… Можно я напишу несколько слов? — Аня посмотрела вопросительно, и Серёжа, не раздумывая, протянул ей открытку.
Она взяла чёрную ручку и, немного подумав, начала писать: «Птица, хочу сказать тебе несколько слов. Ты славный парень, несмотря на свою самонадеянность и саркастичность. Оставайся таким же, так уже роднее». Перечитав, она усмехнулась про себя, представив, как он прочтёт это и, наверное, фыркнет, усмехнувшись.
— Будешь что-нибудь писать? — девушка протянула открытку обратно.
— Да.
Серёжа взял ручку и старательно написал небольшое письмо, в котором благодарил Птицу за то, что тот на протяжении долгих лет был его другом и всегда защищал, и желал ему оставаться таким же сильным и уверенным в себе. В самом низу он нарисовал солнышко с лучиками и закрыл открытку. Аня посмотрела в окно: за стеклом снова шёл снег крупными, пушистыми хлопьями.
— Подарю ему подарок завтра, — Серёжа положил открытку на тумбочку, и тоже перевёл взгляд на улицу. — Красиво на улице.
— Очень, снег идёт, но на улице тепло.
— Люблю такую погоду, — улыбнулся он. — Тепло и можно погулять.
— Все готовятся к Новому году, людей на улицах очень много.
— И на улицах очень красиво, особенно вечером и ночью, потому что зажигают гирлянды.
— И почему-то это так красиво… — задумчиво протянула Аня.
— Чтобы радовать людей, — Серёжа оказался прав: во всём этом предпраздничном хаосе, в этих гирляндах, мишуре и мандаринах был один-единственный смысл — радовать.
— И у тех, кто это делает, всё получается.
— Потому что они стараются, — кивнул Серёжа, — а если стараться, то всё получится.
— Ты прав, Серёж, — Аня улыбнулась. — Старание ценится.
— Ты тоже стараешься, и я уверен, что у тебя всё получится, — он вдруг обнял её за талию так естественно, будто делал это каждый день.
— Спасибо, — она смущённо улыбнулась. — Стараюсь стараться.
Он тихо засмеялся, и смех у него был звонкий, детский, совсем не похожий на смех взрослого Серёжи, который всегда звучал так, будто он извинялся за то, что вообще засмеялся.
— И всё-таки ты очень хорошая, — Серёжа высказал свой вывод, и Аня не нашлась, что ответить, только улыбнулась в ответ, чувствуя, как к горлу подступил ком. — Я рад, что подружился с тобой, — он зевнул и потёр глаза.
— Та-а-ак, — протянула Аня, посмеиваясь, — ну теперь ты точно хочешь спать.
— Я просто чуть-чуть устал, — он снова зевнул, — совсем капельку.
— Может, ляжем? — она кивнула на кровать, чувствуя, что и сама не прочь полежать после всех этих магазинов и переживаний.
— Давай.
Серёжа лёг на кровать, оставляя для неё место, и Аня устроилась рядом. Он обнял её со спины, прижался носом к затылку и затих, а она, поглаживая его по волосам, прошептала:
— Хоть бы мне не уснуть.
— Я немного полежу.
Серёжа уже откровенно прикрыл глаза, и Аня тоже опустила веки. Он прижался плотнее и почти сразу заснул, тихо посапывая ей в затылок, а она ещё несколько минут боролась со сном, каждую секунду открывая глаза и глядя на его умиротворённое лицо, но в конце концов сдалась и провалилась в сон.