Episode 34
Здание суда было расположено в самом центре Петербурга. Высокие потолки, длинные коридоры и тяжёлые деревянные двери, за которыми решались судьбы людей, чьи имена ещё недавно гремели в криминальных сводках, а теперь превратились в строчки обвинительного заключения.
Александр Майоров, сидевший в зале заседаний в числе других сотрудников полиции, приглашённых в качестве свидетелей, чувствовал странную смесь облегчения и усталости, которая навалилась на него сразу после того, как он переступил порог этого здания. Пока судья зачитывал вступительные формулировки, он, сам того не замечая, сжимал и разжимал кулаки, лежащие на коленях, словно пытался вытрясти из себя остатки напряжения, которое копилось долгие месяцы, а может, и годы.
Айра Гейнс, Арсений, как значилось в его настоящих документах, сидел за решёткой, отделявшей скамью подсудимых от остального зала. Он смотрел прямо перед собой с выражением холодного и отстранённого спокойствия, которое не покидало его даже в ту ночь, когда полиция брала башню Разумовского. Айра не выглядел сломленным и раскаявшимся, наоборот, словно всё происходящее было для него не более чем досадной задержкой на пути к чему-то гораздо более важному. Александр, глядя на него, не смог отделаться от мысли, что этот человек, даже находясь за решёткой, всё ещё считал себя хозяином положения.
Рядом с Айрой сидел Александр — его ближайший подручный, правая рука, человек, который, как выяснило следствие, был не просто исполнителем, а мозгом многих операций, включая нападение на башню «Vmeste» и попытку устранить Разумовского. В отличие от своего босса, он выглядел менее невозмутимым: его пальцы слегка подрагивали, а взгляд метался по залу, словно он искал помощи, хотя прекрасно понимал, что помощи ждать неоткуда. Остальные члены банды, которых удалось взять живыми, сидели поодаль, и их лица выражали разную степень подавленности: от угрюмого безразличия до плохо скрываемого страха перед приговором, который, как все они понимали, будет суровым.
Прокурор, немолодая женщина с суровым взглядом, зачитывала обвинение монотонным голосом, в котором проскальзывали стальные нотки, когда она перечисляла особо тяжкие преступления: организация преступного сообщества, похищения людей, вымогательство, отмывание денег в особо крупных размерах, покушение на убийство сотрудников правоохранительных органов, а также убийство, совершённое при отягчающих обстоятельствах. Список был длинным, и каждое новое обвинение вызывало у присутствующих разную реакцию: кто-то из журналистов торопливо строчил в телефоне, кто-то из родственников пострадавших, пришедших на процесс, не сдерживал слёз. Майоров слушал и чувствовал, как внутри медленно отпускала та самая пружина, которая была сжата все эти месяцы, с того самого дня, когда Аня принесла ему первую папку с информацией от Разумовского.
Аня на суде не присутствовала. Она осталась в редакции, где Кирилл Иванович, получив от неё короткое сообщение о том, что процесс начался, распорядился держать его в курсе событий, чтобы подготовить материал для первой полосы. Девушка сидела за своим столом и каждые полчаса проверяла телефон в ожидании новостей от отца. Ей казалось, что этот процесс, который должен был поставить точку в истории, начавшейся ещё до её знакомства с Серёжей, тянулся бесконечно долго, хотя на самом деле с момента начала заседания прошло не больше трёх часов. Она думала о Кате, чья смерть стала одной из первых жертв этой войны, о Володе Проценко, который, предав банду, дал полиции ключ к их поимке, о Серёже, который, сам того не желая, оказался в самом центре этого кошмара и теперь носил в себе вину за то, что случилось в его башне.
Серёжа действительно узнал о приговоре из новостей. Он сидел в своём офисе перед включённым телевизором и смотрел, как на экране мелькали кадры из зала суда: Айра Гейнс, закованный в наручники, с непроницаемым лицом, его подручные, выглядящие менее уверенно, журналисты, осаждающие выходы из здания. Диктор зачитывал приговор: пожизненное заключение для главаря, длительные сроки для остальных, конфискация имущества, никакой возможности обжалования. Серёжа почувствовал слабое облегчение и расслабление.
Он выключил телевизор и долго сидел в тишине, глядя на панорамное окно, думая о том, что эти люди, которые хотели убить его и которые, по сути, были уничтожены тем, кто жил внутри него, теперь ответили за свои преступления перед законом. Они не отвечали перед Птицей, не перед его извращённым чувством справедливости, а перед настоящим, человеческим судом. И от этого было немного легче, хотя вина за те смерти, что произошли в башне, никуда не делась и, наверное, не денется уже никогда.
Александр Майоров вышел из здания суда одним из последних, когда день уже начал клониться к вечеру. Он остановился на ступеньках, вдохнул холодный, морозный воздух полной грудью и, достав телефон, набрал номер дочери.
— Всё, Ань, — сказал он коротко, когда она ответила. — Закончилось. Пожизненное.
На том конце провода повисла короткая пауза, а потом Аня тихо, но глубоко выдохнула.
— Слава Богу, — прошептала она, и отец, услышав эти слова, слабо улыбнулся.
— Слава Богу, — повторил он и, попрощавшись, убрал телефон в карман пальто.
Он ещё немного постоял на ступеньках, глядя на то, как снег, начавшийся с утра и к вечеру превратившийся в мелкую, почти невидимую крупу, а потом, запахнув пальто, медленно направился к машине. Теперь, когда банда Айры Гейнса была официально осуждена, а её главарь получил пожизненный срок, можно было наконец-то выдохнуть и подумать о чём-то другом, например, о том, что скоро Новый год.
***
Александр Майоров пришёл в следственный изолятор спустя неделю после оглашения приговора, но не по долгу службы и не потому, что этого требовали какие-то формальности, а потому что с того момента, как он вышел из здания суда, его не оставляло странное чувство, что он должен ещё раз увидеть этого человека, поговорить с ним не как полицейский с преступником, а просто как один человек с другим. За всеми этими протоколами, статьями и пожизненными сроками всегда стояла чья-то душа, и Александр, будучи верующим, не мог просто так взять и вычеркнуть её из своего сердца.
В камере было тихо и сумрачно, тусклая лампа под потолком едва освещала серые стены, узкую койку, прикрученную к полу, и маленький столик, за которым и сидел Арсений. Его имя ещё недавно произносили с ужасом и ненавистью, а теперь мужчина был просто заключённым, ожидающим поездку в колонию особого режима. Он поднял голову, услышав шаги и лязг замка, и, узнав вошедшего, не удивился и не разозлился, а лишь усмехнулся уголком губ.
— Пришёл позлорадствовать, полковник? — его низкий и хриплый голос от долгого молчания прозвучал в тишине камеры почти мирно и без ядовитой насмешки. — Или просто убедиться, что я всё ещё здесь и никуда не сбежал?
Александр прошёл к стулу, стоявшему напротив, и сел. Он смотрел на Арсения спокойным и внимательным взглядом, в котором не было ни торжества, ни презрения, ни жалости. В этом взгляде было что-то, что заставило его отвести глаза и уставиться в столешницу.
— Нет, не злорадствовать, — ответил Александр негромко, впуская в свой голос интонацию, с которой он разговаривал с небезразличными ему людьми, даже если они не заслуживали это «небезразличие». — Я пришёл поговорить. Если ты не против.
Арсений хмыкнул, но не отказался, только пожал плечами, давая понять, что ему, в общем-то, всё равно. Александр воспринял это как молчаливое согласие и продолжил, глядя на него спокойным взором и чувствуя внутри желание сказать что-то особенное.
— Знаешь, я много думал о тебе все эти годы, — начал он, и Арсений снова усмехнулся, но на этот раз в его усмешке мелькнуло что-то, похожее на горькое удивление. — Не как о преступнике, не как о главаре банды, а как о человеке. О том молодом парне, который когда-то хотел построить что-то хорошее, но выбрал не тот путь. Я не знаю, что с тобой случилось, Арсений, не знаю, кто и когда сломал тебя так, что ты решил, будто насилие и страх — это единственный способ что-то изменить. Но я знаю другое: Бог не оставляет даже тех, кто отвернулся от Него. И ты не исключение.
Арсений поднял голову и посмотрел на Александра долгим, изучающим взглядом, в котором на мгновение промелькнула глубоко спрятанная боль, но он тут же подавил её, спрятал за привычной маской равнодушия и, откинувшись на спинку стула, скрестил руки на груди.
— Бог? — переспросил он с язвительной усмешкой. — Ты всё ещё веришь в своего Бога, полковник? После всего, что ты видел? После всего, что сделали такие, как я?
— Именно поэтому и верю, — ответил Александр спокойно, но в этих простых и безвкусных словах было столько внутренней силы, что Арсений не нашёл, чем возразить. — Потому что если бы не вера, я бы давно сломался, потому что я видел, как люди, которые, казалось бы, навсегда погрязли во тьме, вдруг находили в себе силы измениться. Не потому, что они были сильными, а потому что Кто-то давал им эту силу. Я не пришёл читать тебе проповеди, Арсений, я пришёл сказать, что даже сейчас, после всего, что было, у тебя есть выбор. Не перед законом, перед законом ты уже ответил, а перед своей собственной душой.
В камере повисла долгая и тяжёлая тишина, нарушаемая лишь приглушёнными звуками из коридора. Арсений молчал, глядя в одну точку перед собой, а Майоров не торопил его, понимая, что слова, которые он только что произнёс, должны были осесть, улечься где-то глубоко внутри, и только время покажет, дадут ли они хоть какой-то росток.
— Зачем тебе это? — спросил наконец Арсений с лёгким намёком на искреннее недоумение. — Ты же знаешь, что я не изменюсь, что я не стану другим. Зачем ты тратишь своё время?
— Потому что каждая душа важна, — Александр поднялся со стула и поправил пальто. — И потому что я верю, что даже в самой тёмной душе есть место для света, даже если сам человек этого не видит. Я буду молиться за тебя, Арсений. Не потому что ты хороший, а потому что ты нуждаешься в этом больше, чем сам думаешь, — он развернулся и, не дожидаясь ответа, направился к двери, а на пороге обернулся и добавил: — Если захочешь поговорить, я выслушаю. Прощай.
Дверь за ним закрылась с глухим, металлическим лязгом. Арсений остался один. Он долго сидел неподвижно, глядя на пустой стул, на котором только что сидел этот странный, непонятный ему человек, и чувствовал, как где-то глубоко внутри, под толщей лет преступлений и ожесточения, шевельнулось что-то странное, и он поспешил заглушить это привычной мыслью о том, что всё это были пустые слова, и ничего уже не изменить. Но слова Александра почему-то не хотели уходить, застревали где-то в сознании, и Арсений, сам того не замечая, ещё долго сидел и смотрел в одну точку.
***
В один день Вика позвонила в четверг вечером, когда Аня уже переоделась в домашнюю футболку, собрала волосы в небрежный пучок и сидела на кухне с кружкой чая и листала ленту новостей, в которой, к её облегчению, уже не было ничего ни о банде Айры Гейнса, ни о суде, ни о Чумном Докторе, а только обычная городская суета, пробки, жалобы на уборку снега и объявления предновогодних ярмарок.
— Подруга, ты жива вообще? — голос Вики в трубке звучал, как всегда, громко и требовательно, и Аня, невольно улыбнувшись, отодвинула кружку в сторону. — Я тебя сто лет не видела. Завтра вечером идём в «Троицкий Мост», у меня как раз смена до семи, потом освобожусь. И не вздумай отмазываться работой, я знаю, что у вас там затишье после всех этих новостей.
— Привет, Вик, — Аня усмехнулась, откидываясь на спинку стула. — Я вообще-то жива и даже не думала работой отмазываться. Завтра в семь, давай. Только без твоих фирменных коктейлей, я же всё равно их не пью.
— Да помню я, помню, — фыркнула Вика. — Святая девочка моя. И не опаздывай. Пока, красотуля.
Она отключилась, не дожидаясь ответа, и Аня отложила телефон и снова взялась за кружку, думая о том, что хорошо повидаться с подругой и просто поболтать ни о чём, не думая о том, что происходило сейчас в башне «Vmeste» и какие мысли терзали Серёжу в эти дни, но... Сказать легче, чем сделать, ведь этот мужчина поселился в её сердце, и ей хотелось с ним увидеться. Девушка ему писала сама, желала всего хорошего и напоминала о том, что она не просто прохожая, а человек, которому не всё равно на его жизнь.
В пятницу к семи вечера Аня, накинув кожаную куртку поверх тёплого свитера и натянув ботинки на толстой подошве, вышла из дома и, поймав такси, доехала до кафе «Троицкий Мост» за пятнадцать минут. Вика уже ждала её за столиком у окна, развалившись на диванчике с таким видом, будто это заведение принадлежало лично ей, и, заметив подругу, помахала рукой, одновременно подзывая официантку.
— Ну наконец-то, — выдохнула она, когда Аня, скинув куртку и повесив её на спинку стула, устроилась напротив. — Я уж думала, ты опять заработалась. Ты вообще как? Выглядишь нормально, не считая того, что круги под глазами, как у панды.
— Спасибо за комплимент, — Аня по-доброму хмыкнула, беря в руки меню. — Я в порядке, правда. Просто последние недели были... насыщенными. Сама понимаешь.
— Понимаю, — Вика кивнула, говоря вполне серьёзно, но потом тут же тряхнула головой, отгоняя печальные мысли. — Ладно, давай закажем сначала, а потом уже будешь рассказывать, что там у тебя творится. Я, кстати, сегодня угощаю, у меня премия.
— Ого, с каких это пор?
Аня приподняла бровь с улыбкой, но спорить не стала и, пробежавшись глазами по меню, заказала себе ягодный смузи и кусок шарлотки, а Вика, недолго думая, выбрала кофе с молоком и двойную порцию тирамису. Когда официантка отошла, Вика откинулась на спинку диванчика и, скрестив руки на груди, уставилась на Аню с тем самым выражением, которое означало, что сейчас последует допрос.
— Ну, рассказывай. Как твой этот... Разумовский? Вы всё ещё общаетесь?
— Общаемся, — Аня почувствовала, как от упоминания его имени внутри разлилось привычное тепло, смешанное с лёгкой тревогой, которую она научилась не показывать. — Всё нормально. Гуляем иногда.
— «Гуляем иногда», — передразнила Вика, закатывая глаза. — Ань, ты сама-то слышишь, как это звучит? Ты встречаешься с миллиардером, гением, создателем соцсети, а рассказываешь об этом так, будто он соседский парень, с которым вы собак выгуливаете.
— А он и есть... ну, не соседский парень, конечно, — Аня усмехнулась, поправляя выбившуюся из пучка прядь, — но он обычный человек, со своими проблемами, странностями. Не надо из него делать небожителя.
Вика хмыкнула, но развивать тему не стала, потому что в этот момент к их столику подошла официантка с заказом, и следующие несколько минут обе были заняты десертами. Через час, когда за окном окончательно стемнело и фонари зажглись вдоль всей улицы, Аня и Вика, расплатившись и накинув куртки, вышли из кафе в холодный воздух, который сразу же заставил обеих поёжиться и поднять воротники.
— Бр-р, ну и погодка, — Вика передёрнула плечами и засунула руки в карманы. — Так, вызываю такси и домой, греться. А ты как?
— Я тоже такси, — Аня достала телефон, но не успела открыть приложение, потому что Вика вдруг толкнула её локтём и кивнула куда-то в сторону.
— Глянь, это не из компании твоего брата парень? Вон тот, у ларька.
Аня проследила за её взглядом и увидела Вову Нестеренко, который стоял, прислонившись плечом к стене ларька с вывеской «Табак», и курил. Рядом с ним стоял какой-то мужчина в тёмной куртке и что-то негромко ему говорил, а Вова, не глядя на собеседника, время от времени кивал, выпуская дым в воздух.
— Это Вова Нестеренко, — пояснила Аня. — Друг Тимы. Я тебе про него рассказывала когда-то, бывший моряк, сейчас в охране работает. Ты меня тогда не сильно и слушала.
— Ага, — протянула Вика, и в её голосе появились те самые нотки, которые Аня уже хорошо знала. — А он ничего так. Симпатичный.
— Вик, — Аня усмехнулась, качая головой.
— А что?
Вика пожала плечами и, поправив волосы, вдруг направилась в сторону ларька с таким видом, будто ей срочно понадобилось что-то там купить. Аня, вздохнув, пошла следом. Подойдя ближе, Вика остановилась у витрины с сигаретами, делая вид, что внимательно изучала ассортимент, хотя Аня прекрасно знала, что подруга не курит и никогда не курила. Вова, заметив движение, скользнул по ней равнодушным взглядом, потом перевёл глаза на Аню и коротко кивнул.
— Привет, — сказал он низким, спокойным голосом и снова затянулся.
— Привет, Вов, — Аня улыбнулась. — Как у тебя дела?
— Нормально, — ответил он, и в этом коротком слове было заключено всё его отношение к светским беседам.
Вика, поняв, что её проигнорировали, развернулась и, опершись локтем о стойку ларька, одарила Вову своей самой обаятельной улыбкой.
— А я Вика, подруга Ани, — сообщила она таким тоном, будто это должно было произвести на него неизгладимое впечатление.
— Я понял, — Вова снова затянулся и выпустил дым в сторону, даже не взглянув на неё.
Он действительно понял. Понял и то, что эта девушка, имени которой он не запомнил секунду спустя, пыталась привлечь его внимание тем самым способом, каким обычно действовали женщины её типа — громкие, уверенные в собственной неотразимости и привыкшие, что одного взгляда достаточно, чтобы парень начал вилять хвостом. Вова не осуждал её за это, просто такие игры никогда его не интересовали, а сейчас, когда он стоял здесь, думая о своём, и вовсе казались чем-то вроде назойливого шума, от которого хотелось поскорее избавиться. Он перевёл взгляд на Аню, единственного человека в этой компании, который не пытался ничего из себя изображать, и почувствовал что-то похожее на облегчение.
Вика на мгновение растерялась, но быстро взяла себя в руки и, тряхнув волосами, демонстративно отвернулась к Ане.
— Ладно, подруга, я такси вызвала, оно уже едет, — сказала она громче, чем было нужно. — Пойду на остановку, а то водитель не найдёт.
— Давай, — Аня кивнула, пряча улыбку. — Созвонимся.
Вика, бросив на Вову последний, полный достоинства взгляд, развернулась и, цокая каблуками, направилась к остановке. Мужчина, с которым разговаривал Вова, тоже попрощался и ушёл в другую сторону, оставив их вдвоём.
— Подруга у тебя... шумная, — заметил Вова, затушив сигарету о край урны и бросив окурок внутрь.
Он произнёс это без осуждения, привыкший к тому, что мир вокруг него был полон громких звуков, но он так и не научился находить в этом удовольствие. Сестра Тимы была другого характера, но не менее шумная.
— Есть такое, — Аня улыбнулась. — Но она хорошая.
— Верю, — он пожал плечами и, засунув руки в карманы куртки, посмотрел на неё. — Тима говорил, у вас там суд был. Всё нормально прошло?
— Да, всё закончилось, — Аня кивнула, чувствуя, как от упоминания суда внутри снова шевельнулось облегчение. — Дали пожизненное, так что теперь спокойнее.
— Это хорошо, — Вова помолчал, глядя куда-то поверх её плеча. — Рад за вас.
— Спасибо, Вова.
Они постояли ещё немного в молчании, которое, впрочем, не было неловким. Вова был из тех людей, с которыми молчать было так же легко, как и говорить, а говорить с ним получалось немного. Потом Аня, заметив, что её такси подъезжает к обочине, попрощалась и направилась к машине. Вика, уже сидевшая в своём такси, тут же набрала её номер, едва Аня захлопнула дверцу.
— Ну и тип, — выдохнула она в трубку без предисловий. — Я к нему со всей душой, а он ноль эмоций. Он всегда такой или это я ему не понравилась?
— Он всегда такой, — Аня улыбнулась, глядя в окно машины. — Не принимай на свой счёт. Вова просто... немногословный.
— Немногословный, — фыркнула Вика. — Это мягко сказано. А другие друзья Тимы такие же? Или есть кто-то поразговорчивее?
— Ну, — Аня задумалась, припоминая, — есть Дима, он весёлый, но у него девушка уже есть вроде. Есть Ваня, программист, очень умный и с чувством юмора, только он на коляске передвигается.
— Да плевать мне на коляску, — отмахнулась Вика. — Лишь бы человек хороший был. А этот Ваня, он как, симпатичный?
— Симпатичный, — Аня игриво усмехнулась. — И, в отличие от Вовы, разговаривать умеет.
— Уже прогресс, — Вика оживилась. — Познакомишь как-нибудь? А то твой Разумовский тебя занял, а мне тоже хочется личной жизни.
— Посмотрим, — Аня уклончиво ответила, прекрасно зная, что Вика от неё не отстанет, пока не добьётся своего.
Они проболтали ещё несколько минут, пока Вика не доехала до дома, и, попрощавшись, Аня отложила телефон и откинулась на сиденье, глядя на заснеженные улицы и думая о том, что, несмотря на всю усталость и тревоги в последнее время, у неё было то, за что стоило быть благодарной: семья, друзья, работа и человек, который, пусть и со своими странностями, стал ей очень дорогим.
***
Тима заехал на заправку на окраине города уже затемно, когда поток машин на дорогах поредел. Морозный воздух заставлял его то и дело поёживаться и поглубже засовывать руки в карманы куртки, пока он ждал, когда бензин заполнит бак. Облокотившись о капот, он закурил, наблюдая за редкими прохожими, которые, как и он, оказались на этой заправке в столь поздний час.
Его взгляд, бесцельно скользивший по фигурам у соседней колонки, вдруг зацепился за силуэт. Высокий, широкоплечий мужчина в тёмной куртке с поднятым воротником стоял у внедорожника, на который Тима поначалу не обратил внимания. Мужчина заливал бензин, не глядя по сторонам, и в его движениях было что-то знакомое. Тима прищурился, вглядываясь в удаляющуюся спину, и вдруг понял, кто это. Володя Проценко. Тот самый человек, который когда-то был напарником его отца, а потом предал его, работая на Айру Гейнса, и который, спустя шесть лет, вернулся в город, чтобы сдать своих бывших подельников полиции и исчезнуть, или, как оказалось, не исчезнуть, а просто затаиться где-то на окраинах.
Тима был пацаном, поступил в колледж, когда Володя сидел у них на кухне и казался почти что членом семьи. А потом, в одну ночь, всё рухнуло: отец вернулся домой серый, с потухшими глазами, и сказал только, что Володя предал их, работал на банду, и что теперь его нужно забыть. Тима тогда не стал расспрашивать, потому что видел, что отцу и без того тяжело, а сам он был слишком молод и слишком зол, чтобы пытаться понять. Он просто запомнил: Володя — предатель. И с этим знанием жил все эти годы, пока вдруг, совсем недавно, отец не рассказал, что Проценко вернулся, сдал полиции Айру Гейнса и его людей, а потом снова исчез. «Он помог», — сказал тогда отец коротко, и по его тону Тима понял, что тот не хотел развивать эту тему, что для него эта история всё ещё слишком болезненна и слишком личная.
И вот теперь этот человек стоял здесь и покупал бензин для своего внедорожника, как будто ничего не случилось, как будто он не предавал тех, кто ему доверял, как будто имел право вот так просто быть здесь, в этом городе, где каждая улица, каждый переулок напоминали о том, кем он был и что сделал.
Тима почувствовал, как внутри что-то сжалось, но это была не ярость, не желание подойти и спросить, какого чёрта он тут делает. Это было похоже на эхо старой обиды, которая уже не жгла, а только ныла, напоминая о себе в самые неожиданные моменты. Он смотрел на Володю и думал о том, что этот человек, наверное, тоже помнил и, может быть, именно поэтому он и вернулся: не чтобы искупить вину, не чтобы просить прощения, а просто потому, что не смог уехать навсегда, оборвав все нити, связывающие его с людьми, которые когда-то были ему дороги.
Володя сел в свой внедорожник и, не оборачиваясь, вырулил на дорогу, исчезая в потоке машин. Тима проводил его взглядом и, только когда красные габаритные огни скрылись за поворотом, выдохнул, сев обратно в машину. Он не окликнул его не потому, что испугался или не решился, а потому, что понял: им нечего сказать друг другу. Не сейчас и, может быть, никогда... Володя сделал свой выбор шесть лет назад, и то, что он помог полиции сейчас, не отменяло того, что было раньше. Тима завёл мотор и, выезжая на трассу, подумал о том, что, наверное, у каждого были свои причины оставаться там, где всё напоминало о том, кем ты был и кем стал. И он не имел права судить Володю за это, так же, как и не обязан был его прощать.
***
Володя вырулил с заправки на пустынную ночную трассу и повёл внедорожник в сторону съёмной квартиры, которую снимал уже второй месяц в одном из спальных районов на юго-западе города. Он не прятался, не скрывался под чужими именами и не вздрагивал от каждого телефонного звонка. Те, кому нужно было его найти, знали, как это сделать. Поднявшись в квартиру, он скинул куртку и бросил ключи на тумбочку в прихожей. Пройдя на кухню, мужчина поставил чайник, после чего достал из кармана телефон и набрал контакт. Гудки шли долго, потому что в Италии сейчас было около полуночи, и он уже собирался сбросить вызов, но на той стороне послышался сонный женский голос:
— Володя? Сынок, ты чего в такое время? Я сплю уже.
— Привет, мам, — он усмехнулся, присаживаясь на табурет и закидывая ногу на ногу. — У вас ещё не так поздно. Как вы там?
— Да нормально, — голос матери стал бодрее, но не лишённый стальных ноток. — Отец пару часов назад выехал на встречу со знакомым. А ты как? Всё в порядке? Не голодаешь там?
— Мам, не делай вид, что тебя это волнует, ты прекрасно во мне уверена, — Володя хмыкнул, прекрасно зная, что мама совершенно отличалась от матерей других людей, впрочем, как и его отец. — Я в состоянии себе еду купить.
Они проговорили ещё минут десять, но темы не были пустяковыми. Его родители были членами криминального мира, но от этого их отношений не менялись в худшую сторону. Они были близки и хорошо понимали проблемы такого образа жизни. Это спокойное и ровное тепло, которое он чувствовал, не имело ничего общего с сентиментальностью. Это просто было частью его жизни, такой же неотъемлемой, как умение обращаться с оружием.
Закончив разговор, он налил себе чай, усевшись на диван, и открыл ноутбук. На почте его ждало письмо от старого приятеля из Рима, с которым они когда-то начинали ещё при Айре, но который, в отличие от большинства, вовремя соскочил и теперь держал небольшую, но прибыльную транспортную компанию. Письмо было коротким и деловым: приятель интересовался, не хотел ли Володя взяться за одну работу, просто перегнать машину из одного города в другой. Володя пробежал глазами по строчкам, хмыкнул и, недолго думая, набросал ответ, мол, может через несколько месяцев и получится. У него было достаточно дел в Петербурге. После того как банда Айры была разгромлена, а сам Арсений получил пожизненное, нужно было утрясти кое-какие старые связи, убедиться, что никто из бывших подельников не решит вдруг наведаться в город и не наломает дров.
Он допил чай, закрыл ноутбук и, потянувшись, прошёл в спальню. Ему уже действительно захотелось спать. Выключив свет, Володя лёг в кровать и уже закрыл глаза, но на него нахлынули мысли. Он вспомнил тот вечер, когда шёл с Аней от башни Разумовского к её дому. Она смотрела на него без страха и осуждения, несмотря на их подорванные отношения. Проценко усмехнулся в тишине. Второй сын, непослушный сын... Эти слова застряли где-то глубоко, и он не стал отрицать, что они его задели. Аня сказала это не для того, чтобы упрекнуть или заставить его чувствовать себя виноватым, она вообще была не из тех, кто играл в такие игры. Она сказала это просто потому, что верила: люди могут меняться, могут возвращаться, заново строить то, что когда-то разрушили. Володя не разделял этой веры, потому что хорошо знал, как устроен мир и как редко в нём случались настоящие, а не придуманные чудеса. Но, возможно, не всё ещё потеряно.
Ещё одна тема его заинтересовала: Чумной Доктор. Его ведь рано или поздно поймают, потому что такова природа злодея. Володя понимал, что с Чумным Доктором всё было не так просто, а его собственная догадка, высказанная тогда Ане о том, что Разумовский мог быть связан с этим психом, не была просто пустой паранойей. Он видел отчёты, слышал обрывки разговоров, сопоставлял факты, и картина выходила странная, но при этом слишком зыбкая, чтобы предъявить её кому-то вслух. Аня тогда оборвала его, и он не стал давить, но мысль не терял.
Володя перевернулся на бок, устраиваясь удобнее, и подумал о том, что, наверное, всё-таки стоило навестить Александра. Не для того, чтобы каяться или просить прощения, а просто чтобы... Поговорить? Время покажет.