Episode 33
Рабочий понедельник наступил уже вместе с ноябрьским ветром, который распахивал входную дверь редакции «Стоп-новости», едва кто-то из сотрудников переступал порог. Всех, кто уже успел занять свои места за компьютерами, ветер заставлял поёжиться от этого сквозняка, намекающего на приближение зимы. Лера Кудрявцева, появившаяся на пороге ровно без пяти восемь в своём чёрном пальто, которое она бы не променяла ни один безвкусный пуховик, поправила воротник. Не глядя по сторонам, девушка целенаправленно двинулась к столу Артёма, по пути стаскивая с рук тонкие кожаные перчатки. Руки у неё мёрзли редко, но перчатки придавали ей отстранённый и деловой вид
Артём, уткнувшийся в монитор и пытавшийся найти вдохновение для очередной статьи о городских проблемах, даже не сразу заметил, что перед ним на стол с глухим стуком оказался картонный стаканчик. Он медленно перевёл взгляд на стаканчик, потом на Леру, которая уже уселась за свой стол и с невозмутимым видом включила компьютер. Скрывать своё подозрение он не стал.
— И что это? — он посмотрел недоверчиво, не прикасаясь к стаканчику.
— Кофе, Тёма, глаза разуй, — Лера, не удостоив его взглядом, принялась снимать пальто, аккуратно вешая его на спинку стула. — Ты вчера до ночи сидел с этим материалом по Белову. Я решила, что ты сдохнешь без кофеина к обеду, а Кирилл Иванович не оценит труп в офисе.
Артём хмыкнул, но взял стаканчик в руки и с деланой торжественностью поднёс его к носу, принюхиваясь.
— Ого... С каких это пор ты проявляешь заботу о моём бренном теле? Он не отравлен? — поинтересовался он с лёгкой усмешкой, которая, впрочем, не могла скрыть его искреннего удивления.
— Если бы я хотела тебя отравить, я бы сделала это менее очевидно и более изобретательно, — парировала Лера, наконец-то поворачивая к нему голову и окидывая его взглядом своих тёмно-зелёных глаз, в которых на мгновение мелькнуло тепло, тут же скрывшееся за привычной усмешкой. — Пей давай, пока не остыл, и «спасибо» не забудь.
— Спасибо, — буркнул Артём, делая первый глоток и довольно хмыкнул. — Отравить меня, значит, не хочешь. Уже прогресс в наших отношениях. Может, до Нового года и до «друзей» дорастём.
Лера ничего не ответила, только уголок её губ едва заметно дёрнулся в приступе улыбки. Она открыла рабочую почту, которая была полна писем от пресс-служб, которые она методично удаляла, не читая. Аня, сидевшая за своим столом наблюдавшая эту короткую сцену, невольно улыбнулась, не пряча улыбку. Она уже успела заметить, что за последние недели в их маленьком коллективе что-то неуловимо изменилось: Лера стала чуть менее резкой, Артём чуть менее легкомысленным, а Рома, их стажёр, всё меньше напоминал испуганного щенка. Аня перевела взгляд на настенный календарь, где крупные цифры отсчитывали дни до конца года. До их с Серёжей условленной прогулки оставалось всего пару дней, если он решит прогуляться, или она сама ему напишет.
Она заставила себя отвернуться от календаря к монитору, где её ждала недописанная статья о реконструкции набережной. Мысли то и дело соскальзывали к недавнему вечеру, когда они сидели на диване под одним пледом, и его холодные пальцы осторожно обнимали за плечи. Аня поймала себя на том, что уже третий раз перечитывала одно и то же предложение, не понимая его смысла, поэтому вздохнула и усилием воли заставила себя сосредоточиться на работе.
***
Ближе к семи вечера, когда редакция уже начала пустеть, а за окнами окончательно сгустились ноябрьские сумерки, Кирилл вышел из своего кабинета в общий зал, где за одним из столов ещё горела настольная лампа, потому что Рома торопливо допечатывал правки к статье о парковках, то и дело бросая опасливые взгляды в сторону начальника. Кирилл прошёл мимо, не сказав ни слова, но коротко кивнул парню, давая понять, что тот мог не дёргаться, и остановился у большого окна.
Он постоял так с минуту, глядя на огни проезжающих машин и мокрый асфальт, в котором отражались размытые пятна фонарей, затем, убедившись, что Рома снова уткнулся в монитор и не смотрел в его сторону, расстегнул верхнюю пуговицу рубашки. Такой жест он никогда не позволял себе при работниках, потому что даже такая мелочь казалась ему недопустимым проявлением слабости, но сейчас, в почти опустевшем офисе, он смог себе это позволить. Сунув руку в карман брюк, он нащупал полупустую пачку сигарет, которую носил с собой по привычке, но не достал. Курить в здании было нельзя, да и бросал он уже, кажется, третий раз за этот год, и каждый раз безуспешно.
На подоконнике стояла забытая кем-то кружка, и Кирилл взял её, машинально провёл пальцем по трещине на фарфоре, затем аккуратно и педантично, развернул ручкой ровно параллельно краю подоконника и поставил обратно. Он вряд ли смог бы объяснить, но в этом жесте было что-то от его натуры, которая требовала порядка во всём.
Рома, закончив с правками, выключил компьютер и, накидывая куртку, негромко попрощался. Кирилл, не оборачиваясь, коротко бросил: «До завтра», — и, когда шаги парня стихли за дверью, остался в тишине один. Он постоял ещё немного, глядя на своё отражение в тёмном стекле. Высокий, подтянутый, в идеально сидящем костюме, с лицом с жёсткими и неподвижными чертами. Потом он развернулся и медленно пошёл обратно в кабинет, чтобы забрать сумку и наконец поехать домой, где его никто не ждал, и это было привычно, потому что он сам выбрал такую жизнь и давно перестал задаваться вопросом, правильный ли это был выбор.
***
На другом конце города, Тимофей стоял, прислонившись плечом к холодной кирпичной стене автомастерской, и курил, наблюдая за тем, как прохожие перебегали дорогу, стараясь не наступать в грязные лужи, оставшиеся после растаявшего снега. Погода в Петербурге снова напоминала о себе своей непредсказуемостью: ещё недавно пушистые хлопья укрывали город, а сегодня всё это великолепие превратилось в унылую серую кашу под ногами
Дверь мастерской со скрежетом отъехала в сторону, и на пороге появился хозяин, дядя Коля — крепкий и седой мужчина лет пятидесяти с неизменной зубочисткой в углу рта.
— Всё, Тимоха, на сегодня хватит, — мужчина хлопнул Тиму по плечу тяжёлой ладонью. — Завтра с утра тачку одну пригонят, хозяин сказал, что-то с движком. Вот с ней и повозимся, а сейчас вали домой, пока я добрый.
Тима затушил сигарету о край металлической урны и, запахнув куртку, зашёл внутрь, чтобы забрать свои вещи. В кармане завибрировал телефон, он достал его и пробежал глазами по строчкам, написанным Машей:
Маша: «Я сегодня задержусь на смене, можешь не заезжать за мной. Давай завтра встретимся? Я позвоню».
Тима быстро набрал короткое «ок» и убрал телефон обратно в карман. Вечер, который он мысленно уже планировал провести с девушкой, внезапно опустел. Он подумал было заехать к родителям, но потом вспомнил, что Аня, кажется, сегодня тоже работала допоздна. Что ж, выбора много, но он решил поехать домой, к родителям. Как раз он проголодался.
***
А в башне «Vmeste» Серёжа сидел на своём диване, поджав под себя одну ногу и обхватив другую руками, и смотрел не на экран ноутбука, где мерцали строки незаконченного кода, а на панорамное окно, на ночной Петербург. В руке он машинально крутил телефон, экран которого то загорался, показывая заставку с абстрактным геометрическим узором, то гас. Рядом с ним на диване лежал плюшевый медведь, которого он так и не убрал в шкаф после появления личности ребёнка. Серёжа взял его, машинально погладил по голове и, поколебавшись, устроил у себя на коленях. Телефон снова загорелся, и он открыл чат с Аней, перечитал их последние сообщения. Палец завис над клавиатурой, но он так и не решился написать, тем более писать просто так, без дела. Он отложил телефон в сторону, подальше от себя, и, прижав медведя к груди, снова уставился в окно. До выходных оставалось ещё несколько бесконечно долгих дней, и может в субботу они увидятся, если будут оба свободны.
***
В один день, ближе к обеду, когда голод уже начинал напоминать о себе недовольным урчанием, к столу Ани подошёл Рома, держа в руках планшет с таким видом, словно нёс хрустальную вазу.
— Ань, — начал он, неловко переминаясь с ноги на ногу. — Я тут статью набросал про новые парковки в центре, ну, ту, что Кирилл Иванович поручил. Он сказал, чтобы ты сначала посмотрела, прежде чем к нему нести, а то, боюсь, он меня снова на ковёр вызовет и будет объяснять, чем «релевантность» отличается от «ревалентности».
Аня улыбнулась, взяла планшет и пробежала глазами по тексту, который был написан вполне сносно для стажёра, хоть и был наполнен излишней эмоциональностью и недостатком конкретных цифр.
— Нормально, Ром, правда, — она вернула ему планшет. — Только убери вот это «по мнению экспертов». Каких именно экспертов? Ты их не назвал. И добавь цифры, сколько именно парковочных мест появится, какой бюджет, какие сроки. Кирилл Иванович любит конкретику. И ещё, — она сделала паузу и слегка улыбнулась, — попробуй писать чуть более... отстранённо. Ты слишком переживаешь за эти парковки, а будут ещё и не такие задачи.
— Понял, — Рома кивнул и уже развернулся, чтобы уйти, но Аня его окликнула, заметив, что он какой-то особенно дёрганый.
— Рома, а ты чего такой взвинченный? Всё в порядке?
— Да нет, всё нормально, — парень пожал плечами, но его взгляд, устремлённый куда-то в сторону окна, выдавал обратное. — Просто... до Нового года уже чуть больше месяца, а я даже подарки никому не купил. И настроения нет.
Аня понимающе кивнула.
— Успеешь. Главное подарить близким что-то «душевное» или просто своё присутствие.
Рома хмыкнул, кажется, немного расслабившись от её слов, и направился к своему столу. Аня снова бросила взгляд на календарь.
Пятница наступила неожиданно быстро. Весь день Аня провела как на иголках, то и дело поглядывая на часы и ловя себя на том, что не могла сосредоточиться ни на одном деле, за что даже получила от Кирилла Ивановича короткое, но ёмкое замечание о «недопустимой рассеянности в рабочее время». Она извинилась, постаралась взять себя в руки, но мысли всё равно то и дело ускользали в сторону завтрашнего вечера. Ближе к вечеру, когда она уже приехала в квартиру, она не выдержала и достала телефон.
Аня: «Не передумал ещё прогуляться? Завтра в шесть сможем? :)».
Ответ пришёл почти мгновенно, словно он сидел и ждал, глядя на экран.
Серёжа: «Нет, не передумал. Буду ждать».
***
Пятничный вечер в башне «Vmeste» тянулся медленно, словно само время решило испытать Сергея Разумовского на прочность. Он уже переделал все дела, которые только можно было придумать: проверил почту, ответил на несколько рабочих писем, бесцельно полистал новостную ленту, даже зачем-то открыл код обновления, хотя прекрасно знал, что до планового релиза ещё две недели. В конце концов он сдался и, отложив ноутбук в сторону, подошёл к окну. Завтра, в шесть. Он повторил это про себя уже, наверное, раз двадцатый за вечер, и каждый раз в груди что-то странно сжималось.
Он отошёл от окна, выключил свет и направился в спальню. Сон пришёл не сразу: стоило закрыть глаза, как перед внутренним взором возникало её лицо, улыбка, которую она дарила ему так легко, словно не замечая, сколько в нём трещин и тёмных углов, куда ей лучше никогда не заглядывать. Он ворочался, переворачивал подушку, прислушивался к тишине, в которой, казалось, дышал тот, от которого становилось не по себе. Птица молчал эти дни, от того, что он молчал, легче не становилось. Это молчание давило сильнее любых слов, потому что никогда нельзя было предугадать, когда он решит выйти и что натворит на этот раз.
Аня не боялась или делала вид, но приходила, смотрела так, будто в нём не было ничего, что могло бы её ранить. И в этом было самое страшное, потому что Серёжа знал: ранить может. И всё равно, вопреки всему, он ждал завтрашнего вечера с таким отчаянным, детским нетерпением, что самому становилось стыдно. Ему хотелось простого, человеческого тепла, и Аня давала ему это тепло, не требуя ничего взамен, и от этого было одновременно и радостно, и больно, потому что он не знал, чем заплатит за это счастье. И заплатит ли она.
Проснувшись следующим утром раньше обычного, первым делом потянулся к телефону, но сообщения от Ани не было, значит, всё было в силе. Он отложил телефон, умылся, постоял немного перед открытым холодильником, но аппетита не было, поэтому ограничился чашкой кофе и парой печений. Рабочий день пролетел за кодом быстрее, чем он ожидал, и когда стрелки подобрались к пяти, Серёжа решительно захлопнул ноутбук и направился в ванную. Горячая вода помогла смыть остатки усталости за день. Вытирая волосы полотенцем, Серёжа мельком глянул на себя в зеркало и задержался взглядом на собственном отражении дольше обычного. Бледное лицо, тени под голубыми глазами, вечно встревоженный взгляд, и за всем этим таилось то, с чем связано его прошлое. Серёжа отвёл глаза, повесил полотенце и пошёл одеваться.
Он достал приготовленный с вечера белый свитер, помедлил немного, держа его в руках, но потом решительно натянул через голову. Тёплые синие джинсы, пальто, шарф — всё как обычно, но сегодня каждая мелочь казалась важной. Взгляд сам собой скользнул в сторону второго шкафа, того, что принадлежал Птице. Серёжа, поколебавшись, приоткрыл дверцу и бросил взгляд на облегающие вещи, кожаные штаны, футболки с короткими рукавами, и тут же захлопнул, чувствуя, как к щекам прилила краска. Нет, это не для него, это вообще не для нормальных людей.
***
Аня в это утро проснулась с таким ощущением, будто внутри неё поселился маленький солнечный зайчик, который, несмотря на ноябрьскую хмурь за окном и новость о том, что в доме отключили горячую воду, отказывался покидать своё место в женском сердце. Она быстро собралась, надела белую блузку и тёмную юбку-карандаш, в которой обычно ходила на работу, — и вызвала такси, чтобы поехать к родителям, принять душ и заодно повидаться с мамой, которая вчера вечером звонила и просила заехать.
Виктория встретила дочь на пороге с полотенцем в руках и с понимающей улыбкой. Она чувствовала, что у её дочери происходило что-то важное, о чём та пока не готова была рассказывать во всех подробностях. Женщина не стала расспрашивать сразу, давая ей возможность сначала прийти в себя после улицы, и лишь когда Аня вышла из ванной, закутанная в махровый халат, она протянула ей белоснежную рубашку и, чуть помедлив, спросила:
— Это ведь с ним гулять будешь? С Серёжей? — Аня, взяв рубашку, на секунду замерла, потом коротко кивнула, чувствуя, как щёки начали гореть. Виктория ничего не добавила, только погладила дочь по мокрым волосам и, отойдя к двери, обернулась: — Я рада, Анечка, правда рада.
В её голосе не было ни громкой восторженности, ни лишних вопросов. Виктория привыкла доверять Богу и верить, что всё в жизни происходило в своё время. Аня, оставшись одна перед зеркалом, ещё несколько секунд смотрела на своё отражение и чувствовала, как от этих простых слов матери внутри разлилось тепло, которое было сильнее любых громких одобрений тому, что она делала.
Отец, как и обещал ещё со вчерашнего вечера, уже ждал в машине, когда Аня вышла из подъезда и устроилась на пассажирском сидении. Машина тронулась с места в сторону центральной улицы. Девушка не рассказывала подробности своих планов, поэтому отец не знал, что она собиралась на прогулки, тем более она знала, что он будет достаточно против, чтобы серьёзно поговорить. Он довёз её до офиса, и, прежде чем она вышла, коротко сказал: «Будь осторожна». Аня кивнула, чмокнула отца в щёку и выпорхнула из машины, чувствуя, что даже привычная суета редакции сегодня не сможет испортить ей настроение.
Рабочий день пролетел незаметно. Аня носилась по офису, но при этом умудрялась сохранять на лице неизменную улыбку. Она написала статью, из которой, кажется, сочился позитив, даже несмотря на то, что тема была посвящена проблемам утилизации снега. Когда до конца рабочего дня осталось около часа, девушка поймала себя на том, что уже трижды проверила телефон в ожидании сообщения от Серёжи, хотя они договорились встретиться в шесть, и он вряд ли стал бы писать раньше. Ровно в пять, когда рабочий день официально закончился, Аня первой выскочила из-за стола, на ходу накидывая куртку и прощаясь с коллегами. Рома, который как раз собирался уходить, заметил её спешку и, немного помявшись, предложил подвезти, тем более до дома Ани ему было почти по пути. Девушка с благодарностью согласилась и через пятнадцать минут уже входила в свою квартиру, на ходу сбрасывая офисную одежду и соображая, что надеть.
Перед шкафом она стояла больше пяти минут, выбирая, что надеть, но сегодня каждая вещь казалась недостаточно хорошей. В конце концов её взгляд упал на кашемировую водолазку мягкого кремового оттенка и чёрные джинсы. Просто, тепло и уютно. Она быстро переоделась, собрала волосы в свободную косу, чтобы не мешали, надела ботинки на толстой подошве, чтобы хоть немного сократить разницу в росте, и вышла из дома.
До парка она дошла пешком, благо жила недалеко, и, когда вдалеке показался знакомый силуэт возле фонарного столба, её сердце радостно ёкнуло, а губы сами собой растянулись в улыбке. В этой улыбке, адресованной не столько даже приближающемуся впереди силуэту, сколько самому факту его существования, было что-то до невозможности простое и правильное, от чего у неё самой внутри всё замирало в сладком, томительном предвкушении, смешанном с лёгкой тревогой, которую она гнала от себя, но которая всё равно скреблась где-то на задворках сознания, напоминая, что этот человек вовсе не так прост и безопасен, как ей хотелось бы верить.
Серёжа, спрятав нос в шарф, смотрел куда-то в сторону. Словно почувствовав её приближение, он обернулся застенчиво улыбнулся. Он боялся этой встречи почти так же сильно, как и желал её, потому что каждая минута, проведённая с Аней, делала его уязвимее, а он слишком хорошо знал, чем заканчивается уязвимость для таких, как он. Аня, не сдерживаясь, раскинула руки в стороны и ярко улыбнулась. Этот жест в отношении Серёжи у неё получался сам собой и без размышлений о том, как это выглядело со стороны.
— Привет, — выдохнула она, когда он подошёл достаточно близко, чтобы можно было не кричать.
— Привет, — ответил Серёжа тихим и приглушённым голосом и опустил взгляд на её руки.
Объятия. Помедлив столько, сколько требовалось, чтобы преодолеть внутренний барьер, который всё ещё существовал где-то глубоко внутри, несмотря на все их предыдущие встречи, Серёжа обнял её за талию осторожно, почти невесомо, но при этом так, что Аня почувствовала тепло его ладоней даже сквозь плотную ткань куртки. Девушка замерла на мгновение, впитывая это ощущение, а потом, отстранившись ровно настолько, чтобы можно было заглянуть ему в лицо, провела ладонями по его плечам, стряхивая налипший снег, и улыбнулась, глядя в голубые и чуть растерянные глаза.
— Снеговик, — она посмотрела на него с мягкой и тёплой усмешкой.
Серёжа, кажется, даже не нашёлся, что ответить, только смущённо улыбнулся в ответ и спросил, стараясь, чтобы голос звучал как обычно:
— Как твои дела? На работе всё хорошо?
— На работе всё просто прекрасно, — отмахнулась Аня с той лёгкостью, которая давалась ей, когда она расслабленна, — но это сейчас не важно. Смотри.
Она взяла его под руку, чувствуя, как он слегка вздрогнул, но не от неожиданности или неприязни, и подняла голову вверх, подставляя лицо падающему снегу. Крупные хлопья опускались на её щёки, на нос, на губы, и она, зажмурившись, ловила их языком. Серёжа, поддавшись её порыву, тоже задрал голову, и в следующую секунду одна снежинка упала ему прямо на кончик носа, заставив его чихнуть тихо, коротко, совсем по-котёночьи, как показалось Ане. Она открыла глаза и посмотрела на него, не сдержав новой улыбки.
— О, ты чихаешь, как котёнок, — заметила она, но в её голосе не было насмешки, только тёплое и умилённое удивление.
— Может быть, — тихо усмехнулся Серёжа, шмыгнув носом и чувствуя, как от её слов к щекам прилило тепло, которое он поспешил спрятать, уткнувшись подбородком в шарф.
— Пойдём, стоять на холоде нельзя.
Он первым сделал шаг вперёд после её слов, и Аня, не отпуская его руки, двинулась рядом.
— Чувствуешь? — она повернулась к нему, видя как облачко пара вырвалось из его губ.
— Что именно? — Серёжа вопросительно приподнял брови.
— Воздух морозный, это приятно, — пояснила Аня и, не дожидаясь ответа, снова вдохнула, чувствуя, как холод щекотал ноздри.
— Да, ты права, — согласился он и, словно подтверждая её слова, выдохнул облако пара, которое тут же растворилось в сумерках.
Аня, повинуясь какому-то детскому импульсу, вдруг высунула язык и пыталась поймать пролетающую снежинку. Серёжа, глядя на неё, тихо, но искренне засмеялся. Он сам от себя не ожидал, что такой смех вырвется из него когда-нибудь. В нём были лёгкость, беззаботность, которые, казалось, навсегда покинули его много лет назад.
— Только не говори, что ни разу так не делал, — Аня, поймав-таки пару снежинок и почувствовав себя немного глупо, но от этого не менее счастливо, повернулась к нему и чуть сжала его локоть, ободряюще улыбаясь.
— Нет… Ни разу, — признался он тихо, и в этом признании прозвучало часть его детства, лишённое таких вот маленьких, глупых радостей.
— Ничего, — Аня улыбнулась ещё шире, — когда-нибудь научишься.
— Постараюсь, — Серёжа, оглядевшись по сторонам, вдруг остановился, заметив неподалёку большой, нетронутый сугроб. — Хочу сделать снеговика.
Аня, проследив за его взглядом, отпустила его руку и, подойдя к сугробу, присела на корточки. Рукой она зачерпнула горсть снега и, сжав его в ладони, удовлетворённо кивнула:
— Липкий. Самое то.
Серёжа, воодушевлённый её энтузиазмом, опустился рядом и, взяв в руки первую пригоршню снега, начал медленно, старательно выкатывать большой снежный шар, который, по его замыслу, должен был стать основанием будущего снеговика. Аня, наблюдавшая за ним, занялась вторым, поменьше, и когда первый был готов, Серёжа, шмыгнув покрасневшим от холода носом, отставил его в сторону и выпрямился.
— Так, осталось ещё два.
Они работали молча, изредка перебрасываясь короткими фразами, и в этом молчании было что-то уютное. Когда все четыре шара были готовы, Серёжа, оценив их размеры, принялся водружать их друг на друга, оставив Ане два самых маленьких, с которыми она справилась сама.
— Поможешь мне отыскать ветки и какие-нибудь камни? — спросил он, когда туловище снеговика было готово и оставалось только придать ему законченный вид.
— На поиски веток и камней я готова!
Аня игриво подтянула перчатки и, развернувшись, принялась обшаривать ближайшие кусты и дорожки, в то время как Серёжа, достав из кармана куртки небольшой пакет с морковкой, аккуратно пристроил её на место носа. Он ведь помнил, что они договаривались о снеговике, поэтому подготовился заранее. Через несколько минут они вернулись к снеговику. Аня принесла горсть мелких камешков, Серёжа две ветки и ещё несколько камней, которые он рассыпал на ладони.
— Тогда я сделаю пуговицы и глаза, а ты рот. Хорошо?
Аня, кивнув, принялась выкладывать из камешков улыбку, стараясь, чтобы она получилась как можно более широкой и радостной.
— Получилось довольно неплохо, — заметил Серёжа, отходя на шаг и любуясь их совместным творением.
— Неплохо? — Аня, закончив с улыбкой, встала рядом и, окинув снеговика критическим взглядом, улыбнулась. — Он прекрасен.
— Хорошо, — согласился Серёжа, не в силах спорить с ней, — пусть будет так.
— Дети в парк прибегут, удивятся, — Аня оглянулась по сторонам, замечая, что других снеговиков поблизости не было. — Наш один стоит.
— И правда… Это странно, — Серёжа тоже оглянулся и пожал плечами.
— Скорее всего, они строят и сразу ломают, — Аня улыбнулась, поправляя съехавшую перчатку. — Дети, что сказать.
— Жалко, конечно, — он вздохнул. — Люди такую красоту строят, чтобы в итоге её сломали.
— Сам процесс приятнее, верно? — Аня посмотрела на него и, увидев, как он кивнул, предложила: — Идём дальше?
— Как насчёт посидеть в тёплой кофейне и попить горячего шоколада? — Серёжа, заметив, что она уже начала поёживаться, взял её под руку и, не дожидаясь ответа, повёл в сторону знакомой вывески, светившейся в конце аллеи.
В кофейне их встретило приятное тепло и запах корицы, смешанный с ароматом свежесваренного кофе. Аня, сбросив куртку и повесив её на вешалку, с наслаждением вдохнула этот уютный запах.
— Давай сядем за тот стол? — Серёжа указал на столик у окна, вешая верхнюю одежду на вешалку.
— Да, давай туда, около окна.
Серёжа устроился на диванчике и, открыв меню, погрузился в изучение списка десертов, время от времени издавая задумчивые звуки.
— Тут столько всего вкусного… И на новогоднюю тематику особенно, — Серёжа провёл пальцем по строчкам.
— Святой круассан… — Аня взяла второе меню и пробежалась глазами по названиям и картинкам. — Все готовятся к Новому году. Что бы взять?
— Так сладкого хочется… — Серёжа наконец оторвался от меню и посмотрел на неё с чуть виноватой улыбкой, которая означала, что он собирался заказать что-то очень вредное и очень вкусное. — Возьму шоколадное пирожное с бисквитом, кекс с шоколадной крошкой и горячий шоколад с имбирными пряниками.
— Уу... Как тебя потянуло, — Аня улыбнулась ему и, снова заглянув в меню, решила: — А я возьму банановое эскимо, ёлочные кексы и ягодный смузи.
— Тут невозможно выбрать что-то одно, когда всё такое вкусное, — согласился Серёжа и, подозвав официанта, сделал заказ.
Аня откинулась на спинку диванчика и смотрела то на него, то по сторонам. Серёжа, сделав заказ, повернулся к окну и замолчал, глядя на падающий снег, но в этом молчании не было неловкости.
— Красота, — выдохнул он наконец, не отрывая взгляда от улицы, где в свете фонарей снежинки казались крошечными звёздами.
— Ещё и фонари светят, так вообще красиво, — отозвалась Аня, тоже глядя в окно.
— Верно...
Серёжа перевёл взгляд на неё и, встретившись с её глазами, улыбнулся, не смущённо, как обычно, а как-то открыто, почти счастливо, и Аня, глядя на него, почувствовала, как её собственные губы растянулись в ответной улыбке, которую она даже не пыталась скрыть.
«Ох, Серёж, какой же ты... классный» — подумала Аня, пока они просто сидели и улыбались друг другу.
— За окном красиво и здесь тоже, и ты этому причина, — прошептал он это тихо и опустил взгляд, потому что только что высказал часть того, что было у него внутри.
Аня, прислушавшись, наклонилась ближе к столу, положив на него локти, и мягко улыбнулась, чувствуя, как от его слов по спине пробежали мурашки.
— Я причина? А мне кажется, это ты виноват.
— Нет, не я, — Серёжа смутился, прикрыл волосами покрасневшие уши и отрицательно помотал головой. — Это ты делаешь всё замечательным и милым вокруг.
— Такого мне ещё не говорили, — Аня опустила глаза, чувствуя, как к щекам прилило тепло. Ей говорили много комплиментов, но таких простых, искренних, без расчёта и подтекста — никогда.
— Правда? Но наверняка все так думают, ведь это же чистая правда, — Серёжа улыбнулся, выражая робкую убеждённость в этом.
— Наверное, но я тебе охотно верю.
Аня слегка улыбнулась в ответ, и в этот момент сзади послышались шаги: официант принёс заказ и принялся расставлять тарелки и чашки на столе. Серёжа обернулся и, увидев всё это великолепие, облизнулся, чувствуя, как в животе предательски заурчало. Девушка, заправив за уши непослушные пряди, уставилась на десерты с таким видом, будто перед ней лежали сокровища. Очень красиво выглядело.
— Как всё вкусно выглядит… — выдохнул Серёжа и первым делом принялся за шоколадное пирожное, отломив ложкой небольшой кусочек и отправив его в рот. — Как вкусно.
Аня, глядя на него, улыбнулась в ответ и взяла один из ёлочных кексов, украшенный зелёной глазурью и крошечными сахарными шариками.
— Сначала я подумала, это мы голодные просто, но вот это правда вкусно, — промычала она, прожевав первый кусок.
— Ну, я ещё и голодный, честно говоря… — неловко улыбнулся Серёжа, доедая пирожное и пододвигая к себе кекс с шоколадной крошкой.
— Тогда наслаждайся, — Аня улыбнулась и, взяв стакан с ягодным смузи, сделала несколько глотков.
Серёжа попробовал кекс и довольно улыбнулся, а Аня, глядя на него, тихо посмеялась, слизывая остатки смузи с губ.
— Серёж, ну ты и милый, конечно.
— Почему это милый? — прошептал он, смутившись, и машинально убрал крошки с уголка губ, чувствуя, как уши снова начали гореть.
— А кто знает? Это тебя нужно спрашивать, — Аня провела рукой по растрёпанной косе, которая снова начала расплетаться.
— Это очень вкусно и приятно согревает, — заметил он, откусывая руку пряничному человечку.
Аня тем временем достала телефон, посмотрела на себя в экран и, увидев, что коса окончательно расплелась, убрала телефон, немного отодвинулась от стола и принялась распутывать волосы пальцами, тихо прошептав:
— Глупые волосы…
Серёжа, невольно засмотревшись на неё, сам не заметил, как перестал жевать и просто сидел, не отводя взгляда, пока Аня, пытаясь собрать волосы в высокий хвост, безуспешно боролась с «петушками», которые то и дело выбивались из причёски.
— Давай я тебе помогу? — предложил он, поднимаясь со своего места и подходя к ней со спины.
Аня опустила руки и смущённо улыбнулась:
— Да, пожалуйста.
Серёжа осторожно, стараясь не дёргать, разделил пряди, распутал их и, собрав в высокий хвост, закрепил резинкой, после чего поправил причёску, убирая последние неровности.
— Готово, — сказал он, убирая пальцы от её волос.
— Спасибо большое, — Аня, коснувшись рукой волос, благодарно ему улыбнулась.
— Не за что, — Серёжа улыбнулся в ответ, поправил причёску ещё раз, уже скорее для собственного успокоения, и вернулся на своё место.
Аня съела ещё один кекс, запивая его ягодным смузи, и, когда Серёжа допил горячий шоколад и отставил кружку в сторону, они оба некоторое время сидели молча, глядя друг на друга и чувствуя, что этот вечер стал чем-то гораздо большим, чем они оба ожидали.
— Было вкусно, — наконец произнёс Серёжа, нарушая тишину.
— О, да, думаю, здесь нужно заказать десерты на Новый год, посоветую родителям, — Аня улыбнулась, представляя, как мама будет разглядывать меню и приговаривать, что «всё это слишком дорого», но в итоге всё равно закажет что-нибудь с клубникой.
— Наверное, я буду сюда заходить почаще, — заметил Серёжа с какой-то детской решимостью.
— Ты прав, не теряй такое желание.
— Посидим здесь ещё или уже пойдём? — Серёжа посмотрел в окно, за которым снег продолжал падать, потом перевёл взгляд на Аню.
— Думаю, снег по нам соскучился. Пойдём на улицу?
— Пойдём, — он оплатил счёт за двоих и, встав, протянул ей руку.
Аня, не раздумывая ни секунды, взяла его за руку и, почувствовав, как его пальцы сжались в ответ, улыбнулась, понимая, что теперь она сегодня его не отпустит. На улице стемнело окончательно, и город, освещённый тысячами огней, казался декорацией к какому-то старому, доброму фильму. Серёжа, глядя на всю эту красоту, чувствовал странное, почти забытое ощущение покоя.
— Здесь стало ещё красивее, смотри, уже гирлянды и подсветки включили, — он указал на здания, где переливались цветные огоньки.
— Ох, какая атмосфера, — Аня, проследив за его взглядом, восхищённо выдохнула. — Пойдём по улице, полюбуемся.
— Здесь уже и ёлку поставили, как красиво, — Серёжа остановился возле высокой, сверкающей огнями ели, которая возвышалась посреди небольшой площади.
— Да, красиво, — Аня, глядя на неё, улыбнулась. — Кстати, раньше ёлку украшали совсем не гирляндами.
— Верно. Мне нравится тот факт, что люди раньше украшали ёлку конфетами и пряниками, думаю, это смотрелось необычно.
— Да и вкусно тоже, — Аня улыбнулась, и Серёжа тихо усмехнулся.
— Ну, в этом факте мы сегодня убедились.
Когда в кармане завибрировал телефон, он достал его аккуратно, стараясь не привлекать внимания Ани, и, открыв уведомление, пробежал глазами по строчкам новости, от которой кровь отхлынула от лица, а сердце пропустило удар. Детский дом. Снос. Подписан. Он быстро спрятал телефон обратно в карман, надеясь, что Аня ничего не заметила, и, поймав её вопросительный взгляд, улыбнулся, сжимая её руку чуть крепче, чем собирался. Внутри него всё похолодело, а потом начало закипать не гневом, а чем-то другим, что было похоже на отчаяние, смешанное с бессильной яростью. Он знал, что Птица не оставит это просто так, знал, что рано или поздно тот выйдет и сделает то, что считал нужным, и от этого знания становилось тошно и страшно, потому что он не мог его контролировать, не мог остановить, и единственное, что ему оставалось — это надеяться, что Аня никогда не узнает, на что он способен.
— Что там? — Аня почувствовала, как его настроение неуловимо изменилось, как дрогнули его пальцы, сжимавшие её ладонь.
— Да так, ничего важного... Просто очередная рассылка рекламы.
Он ненавидел себя за эту ложь, но правда была слишком страшной и опасной, чтобы облекать её в слова.
— Ух, рекламы, рекламы, сколько зла они приносят, — Аня тихо посмеялась и, не придав значения его словам, снова перевела взгляд на витрину, за которой стояла наряженная ёлка.
Остаток прогулки Серёжа провёл, стараясь отодвинуть плохие мысли на второй план и улыбаться, глядя на Аню, которая, кажется, была абсолютно счастлива. Когда они наконец остановились у её подъезда, он, попрощавшись, пообещал написать в ближайшее время и, развернувшись, медленно побрёл в сторону башни, чувствуя, как внутри, под рёбрами появилась знакомая, тяжёлая пустота, которую он не мог ничем заполнить. Он думал о том, что этот прекрасный вечер, возможно, последний такой в его жизни, потому что Птица не будет ждать вечно, и когда он решит действовать, всё изменится. И от этой мысли хотелось выть, но он только крепче сжимал кулаки в карманах пальто и шёл вперёд, не оборачиваясь.
Аня же, зайдя домой и скинув куртку прямо на пол, некоторое время стояла в прихожей, прижав ладони к пылающим щекам и чувствуя, как внутри всё пело и ликовало, а потом, не сдержавшись, радостно пискнула и подпрыгнула на месте. Она побежала в душ, чтобы смыть с себя остатки этого прекрасного, волшебного вечера, который она запомнит на всю жизнь. Она не знала, что он скрыл от неё, не знала, какая буря зреет внутри него, и в эту ночь заснула с улыбкой на губах.
***
Серёжа вернулся в башню, когда город за окнами офиса уже окончательно погрузился в ночную тишину. Он скинул пальто прямо на диван, не заботясь о том, что оно помнётся, стянул шарф, который всё ещё хранил слабый запах её духов или ему это только казалось, потому что он хотел, чтобы хоть что-то от этого вечера осталось с ним. Не зажигая яркого света, мужчина прошёл к своему рабочему столу, где в полумраке мерцал экран оставленного с утра ноутбука.
Он опустился в кресло, чувствуя, как глубокая, выматывающая усталость поселилась в нём задолго до сегодняшнего дня. Машинально достав из кармана телефон, открыл новостную ленту, хотя заранее знал, что ничего хорошего там не увидит. Пальцы скользили по экрану, перелистывая заголовки, пока взгляд не зацепился за знакомое название, которое он носил в себе все эти годы, как незаживающую рану и напоминание о том, откуда он вышел и кем был до того, как стал тем, кем стал.
— «Известный миллионер Михаил Орлов заявил, что детский дом пойдёт под снос. Работы начнутся двадцать пятого декабря», — прочитал он вслух, и собственный голос показался ему чужим. Эти стены детского дома были единственным домом, который он знал в детстве, единственным местом, где он, несмотря ни на что, чувствовал себя хоть немного защищённым. — «Давно пора снести этот приют, который даже полноценно не может оплатить свои счета и долги».
Так прокомментировал своё решение миллионер, и Серёжа, прочитав эту фразу, сглотнул, чувствуя, как к горлу подступил горький, удушливый ком, а перед глазами на мгновение вспыхивают образы из прошлого: обшарпанные стены, лица других детей, таких же брошенных, никому не нужных, как и он сам, и Олег, его единственный друг, который так и не вернулся из армии. И... Птица. Тот, кто появился перед восьмилетним им и до сих пор рядом, но только совсем с другими взаимоотношениями между ними. Он выключил телефон резким движением, словно пытаясь отгородиться от этой новости, сделать вид, что ничего не было, но слова уже врезались в память.
Серёжа не сильно стукнул кулаком по столу, но кружка, оставленная с утра, звякнула, а он сам, подняв голову к потолку, зажмурился, пытаясь справиться с нахлынувшей волной отчаяния, смешанного с яростью и бессилием.
— Нет… Так нельзя… Нельзя, — прошептал он в пустоту, и голос его дрогнул, срываясь почти на стон. — Как же дети? У них же совсем дома не останется. Может, у меня получится оплатить все счета?
Он открыл сайт детского дома, надеясь найти хоть какую-то зацепку, хоть что-то, что можно было бы исправить, но строчки документа, которые он пробежал глазами, не оставляли никакой надежды: договор на снос уже подписан, все сроки утверждены, и отменить это решение не в его силах, сколько бы денег у него ни было.
— Нет, не получится, договор на снос уже подписан, — раздался за его спиной знакомый, низкий голос, в котором не было ни капли сочувствия. Так казалось.
Серёжа вздрогнул, обернулся и увидел Птицу, который, развалившись в кресле напротив, смотрел на него янтарными глазами Он появился неслышно, как всегда, и теперь сидел, закинув ногу на ногу и положив локти на подлокотники, с таким видом, будто весь этот разговор был для него не более чем забавным спектаклем, за которым он наблюдал со скучающим интересом.
— Но это неправильно! — Серёжа сжал кулаки, чувствуя, как внутри закипал протест, смешанный с отчаянием. — Наверняка он получил эти документы незаконным путём, ведь не могло же государство согласиться на такое…
Птица хмыкнул, и в этом коротком, пренебрежительном звуке было столько цинизма, что Серёжа невольно осёкся, чувствуя, как его собственная, хрупкая надежда разбивалась о непробиваемую стену чужого равнодушия.
— Может, и так, а может, и нет, — протянул Птица, оперевшись локтями на колени и чуть подавшись вперёд, отчего его янтарные глаза, казалось, засветились. — Этот детский дом не может оплатить счета уже несколько лет и держится буквально на хлипких дощечках, время от времени выплачивая небольшие суммы, которых, ой, как не хватает. Для вышки он просто обуза, за которую им надо платить из своего кошелька. А ты же знаешь, Серёжа, как в этом мире относятся к обузе.
— Н-но как же… дети? — в этом коротком, беспомощном вопросе было всё: его собственное детство, проведённое в этих стенах, его одиночество, его страх перед будущим, который он так и не смог побороть до конца, и его желание верить, что в мире была справедливость, что кто-то должен защитить тех, кто не мог защитить себя сам.
Птица поднялся с кресла плавным, почти кошачьим движением и, обойдя стол, встал за спиной Серёжи, положив руки ему на плечи. Жест мог бы показаться утешительным, если бы от него не исходил холод и стальная хватка пальцев, сжавших плечи.
— Серёж, им глубоко плевать на бедных сирот, я помню это не хуже тебя, — прошептал он, наклонившись к самому уху, и от его горячего дыхания по коже побежали мурашки. — Денег нет, а значит, и милосердия тоже. Ты должен был это усвоить ещё тогда, когда сам был одним из них.
Серёжа замер, чувствуя, как внутри болезненно сжалось от этих слов не только от их жестокой правдивости, но и от того, что Птица, оказывается, помнил, помнил то же, что и он. И это странное родство сейчас вдруг напомнило о себе с новой силой. Он отрицательно помотал головой, поджав губы, а к глазам подступили слёзы, которые он пытался сдержать, потому что не хотел показывать свою слабость перед тем, кто был тогда рядом, а сейчас рядом и одновременно далеко. Птица, казалось, уже потерял интерес к его переживаниям и выпрямился, убрав руки с его плеч и отступив на шаг.
— Не волнуйся, я со всем разберусь, — произнёс он тоном, который не терпел возражений, от которого Серёжа в то время чувствовал покой, а сейчас холод и волнение, и даже страх. Раньше в этом голосе были тёплые нотки.
Он погладил его по плечу легко, почти невесомо, но в этом прикосновении было что-то собственническое, что-то, от чего Серёже захотелось отдёрнуть плечо, но он не посмел. Через секунду Птица растворился в воздухе, оставив после себя лишь пустоту и слабый запах гари, который тут же развеялся, словно его и не было.
Серёжа остался один. Он знал, что Птица не шутил, знал, что его слова не пустая угроза, а обещание, которое будет выполнено холодной, жёсткой и радикальной эффективностью, с какой он делал всё, что считал нужным. И от этого знания становилось тошно, потому что он, Серёжа, был не в силах его остановить, как не был в силах остановить всё то, что Птица делал на протяжении многих лет, прикрываясь заботой о нём и называя это защитой. Он закрыл лицо ладонями, чувствуя, как пальцы дрожали, а из глаз всё же вырывались горячие, обжигающие слёзы. Это не от жалости к себе, не от боли, а от осознания собственного бессилия, от того, что он снова, в который раз, стал причиной чьей-то смерти, пусть даже и руками того, кто жил внутри него и не спрашивал разрешения. Он сидел так долго, не двигаясь, не издавая ни звука, только плечи его иногда вздрагивали от беззвучных рыданий, которые он не мог контролировать.