Episode 32.5
Шесть лет назад.
Санкт-Петербург встретил Володю Проценко сыростью и серым небом, которое не обещало ни солнца, ни просвета. Он вышел из поезда, одетый в чёрные джинсы, водолазку и кожаную куртку, сунул руки в карманы и, не глядя по сторонам, направился к выходу с Московского вокзала. Город был наполнен ветром, который дул с залива и пробирал до костей.
Ему было тогда двадцать три. За плечами опыт, которого хватило бы на десятерых. Близкие, те кто ещё с девяностых вращался в криминальных кругах, научили его главному: не доверять никому, всегда иметь запасной план и уметь исчезать, когда пахнет жареным. Эти связи были те самые, о которых не говорят вслух, но которые в нужный момент могли спасти жизнь.
Сейчас он ехал на встречу с человеком. Арсений Гром, тот самый, которого в криминальных кругах уже начинали называть Айрой Гейнсом, хотя официально он пока оставался в тени. Он был молод, всего на пару лет старше Володи, но уже умевшим смотреть так, будто знал о собеседнике всё, что тот сам о себе не договаривал. Он был амбициозен и не хотел довольствоваться ролью шестёрки при Игоре Тополеве — главаре банды, державшей в страхе полгорода шесть лет назад, которого Александр Майоров в тот год и арестовал. Арсений готовил свой переворот, собирал информацию и выстраивал связи, и для этого ему нужен был человек внутри полиции.
Игорь, нынешний главарь группировки, не знал о том, что Арсений уже точил на него зуб. Старый, осторожный, он привык держать власть в своих руках и не собирался никому её уступать, но Арсений был терпелив. Он ждал. И Володя ждал вместе с ним, уже успел зарекомендовать себя как человек, который умел держать язык за зубами и не паниковать в критических ситуациях. Именно такие были нужны Арсению — не герои, не убийцы с горящими глазами, а обычные парни, которых никто не заподозрит.
Они встретились в баре на Василеостровской, и Арсений, который тогда ещё не прятался за псевдонимом, сидел в углу, в чёрной водолазке с высоким воротником, и крутил в пальцах бокал, не отрывая от Володи внимательных, изучающих голубых глаз.
— Ты не спрашиваешь, в чём работа, — заметил Арсений, пригубив вино, сказав это скорее утвердительно, чем вопросительно.
— А смысл? — Володя пожал плечами, взял со стола чужую пачку сигарет и закурил, даже не спросив разрешения. — Ты позвонил, значит, тебе что-то от меня нужно. Скажешь — я решу, брать или нет.
Арсений одобрительно усмехнулся, понимая, что обратился точно по адресу, потому что знал этого человека и знал его родителей.
— Мне нужен человек в полиции, — сказал он, наклоняясь вперёд и понижая голос так, чтобы его не могли услышать за соседними столиками. — Не мент, не стукач. Свой. Который будет с ними работать, но помнить, кто платит.
— И что за человек? — спросил Володя, выпуская дым в потолок.
— На примете есть один. Майоров Александр Владимирович. Справедливый, честный, верующий, религиозный, коих осталось мало. Он сейчас набирает команду — новое дело, серьёзное. Будет искать тех, кто отмывает деньги через бары и бордели. А это моя вотчина.
Володя затянулся, чувствуя, как табак жёг горло, и смотрел на Арсения, пытаясь понять, не разыгрывали ли его, но лицо собеседника было спокойным и уверенным, ни тени сомнения, ни намёка на фальшь.
— И что я должен буду делать? — спросил он, хотя ответ знал заранее.
— Втереться в доверие. Стать своим. А, когда придёт время, предупредить.
— А если поймут?
— Не поймут, — Арсений откинулся на спинку стула, и в его глазах, голубых и холодных, мелькнуло предвкушение. — Ты умеешь быть своим, Володя. Я в тебя верю.
— Посмотрим, — он усмехнулся и поднялся, затушив сигарету о край стола.
***
Задание было простым: внедриться в управление, стать членом команды полицейского участка, войти в доверие к Александру Майорову и сливать информацию о ходе расследования по банде Игоря. Володя согласился не из преданности Айре и не из страха, ведь это была работа, которую он умел делать лучше всего. Он умел нравиться людям, умел вызывать доверие, смотреть в глаза и говорить правду, когда это было выгодно, и так же правдиво врать, когда требовалось. Майоров должен был стать очередным именем в списке тех, кто когда-то верил ему, а потом пожалел об этом.
В участке его встретил дежурный, полноватый мужчина с усталыми глазами, который, даже не взглянув на документы, махнул рукой в сторону лестницы:
— Майоров на третьем этаже, кабинет триста двенадцать.
Володя поднялся на нужный этаж, постучал громко и твёрдо и, не дожидаясь ответа, зашёл в помещение. Александр сидел за столом, заваленным папками. Ему было около сорока, но выглядел он старше — глубокие морщины на лбу, лёгкая седина в тёмных волосах у висков, и голубые, уставшие и одновременно мудрые глаза.
— Проценко? — спросил он, поднимая взгляд и откладывая ручку в сторону.
— Владимир, — кивнул Володя, присаживаясь на стул без приглашения.
— Я смотрел ваше личное дело, — Майоров откинулся на спинку кресла, сложив руки на груди, и его взгляд, изучающий и внимательный, скользнул по лицу Володи, словно он пытался прочитать то, что не было написано в документах. — Ничего особенного. Родился в Архангельске, окончил школу, потом несколько лет без определённых занятий. А теперь хотите работать в полиции?
— Хочу.
— Почему?
Володя пожал плечами нарочито небрежно, и в этом скрывалось тщательно продуманная легенда.
— Надоело болтаться без дела. Хочется приносить пользу. И деньги нужны, честно говоря.
Майоров тогда одобрительно улыбнулся, и Володя почувствовал, как эта улыбка задела что-то внутри, и ему стало почти физически больно от того, что он собирался сделать с этим человеком, который смотрел на него без подозрения, без страха, как на равного.
***
Первые недели Володя просто привыкал к ритму полицейской жизни. Майоров был не из тех начальников, которые держали дистанцию за столом и отдавали приказы, не поднимая головы от документов. Он выезжал на места преступлений, разговаривал со свидетелями сам, вникал в каждую деталь. И Володя, наблюдая за ним, понимал, почему Арсений хотел иметь своего человека именно здесь. Александр был опасен не силой и не связями, а своей одержимостью, своей чистой верой в то, что справедливость существовала, и что он мог приблизить её хотя бы на шаг.
Они вместе выезжали на вызовы, допрашивали свидетелей и иногда даже пили кофе в кафе перед работой. Володя, сам того не замечая, начинал привыкать к этому человеку, к его спокойному голосу, к его манере говорить тихо, но так, что невольно люди его слушали. Его цепляла привычка Майорова перед выходом на задание ненадолго замолкать — не креститься, не читать длинных молитв вслух, а просто складывать руки перед собой и опускать голову. Религиозным Проценко никогда не был, но в такие моменты он молча смотрел в сторону, словно боялся, что этот человек со своими духовными взглядами разглядит в нём не того, кого он представлял. Он не знал, о чём именно тот молился, но каждый раз, когда Александр открывал глаза, его взгляд становился спокойнее и твёрже, будто он получил ответ на свой вопрос и теперь точно знал, что делать.
Однажды, возвращаясь с очередного вызова, Александр спросил его, глядя на дорогу:
— Ты почему решил в полицию пойти? Не боишься?
Володя знал, что рано или поздно этот вопрос всплывёт, и подготовил ровный, убедительный, почти правдивый ответ.
— Боюсь, конечно, но привык, что в этой жизни ничего просто так не даётся.
Александр кивнул, и Володя не понял — поверил он или просто не стал развивать тему.
— Знаешь, — помолчав, добавил Александр, — в Писании сказано: «Верный в малом и во многом верен». Неважно, какая у человека работа, важно, как он её делает. Если ты здесь, значит, для чего-то это нужно.
— Я думал, ты меня сейчас начнёшь в церковь зазывать, — Володя усмехнулся краем губ, пытаясь скрыть то странное чувство, которое каждый раз возникало у него внутри, когда Александр говорил о своей вере.
— Не зазываю, — спокойно ответил Александр. — Каждый сам решает, во что ему верить. Я просто делюсь тем, что у меня есть.
— Ну, тогда ладно, — Володя отвернулся к окну, и они замолчали.
***
По ночам, когда город за окном его съёмной квартиры погружался в темноту, Володя писал отчёты для Арсения. Они всегда короткие и без лишних деталей, только факты: какие адреса проверяла полиция, какие свидетели дали показания, какие зацепки у Майорова были по делу Игоря Тополева. Он делал это без особого энтузиазма, но и без угрызений совести. Такова была его работа, и он привык не смешивать личное с профессиональным. Арсений был для него не другом, а работодателем, а Майоров — всего лишь объектом. Однако Володя никогда не ставил свои интересы выше желаний тех, кого он по-настоящему ценил. Александр не входил в их число.
Впрочем, чем дольше Володя работал с Александром, тем труднее ему было сохранять эту холодную отстранённость. Он видел, как Майоров отдавал свою зарплату семьям погибших полицейских, как отказывался от взяток, которые ему приносили в конвертах прямо в кабинет, как ночами сидел в участке, перебирая улики, когда все нормальные люди уже давно спали. И в какой-то момент Володя поймал себя на мысли, что начал уважать этого человека. Это было опасной гранью, которую он обещал себе не переступать, но Саша, сам того не зная, уже переступил её за него.
Однажды, когда они сидели в машине и ждали свидетеля, Саша спросил, глядя на заснеженный двор:
— У тебя есть семья, Володя? Близкие?
Володя знал, что должен ответить что-то нейтральное, но вместо этого сказал правду.
— Есть, и не только семья.
— Они знают, где ты работаешь?
— Знают, — ответил он, и это не было ложью. — А у вас?
— Жена, дочь и сын: Аня и Тима.
Володя кивнул, запоминая имена. Аня и Тима Майоровы, дочь и сын полицейского. В криминальном мире такие сведения были на вес золота, потому что знание о семье оперативника могло стать либо страховкой, либо оружием. Володя пока не решил, как распорядится этой информацией, но запомнил её крепко. Их отношения вышли за рамки служебных: Володя стал заходить к Майоровым на ужин, общаться с Тимой и ловить на себе улыбку Ани, которую он запомнил навсегда, потому что в ней не было фальши.
Отношения с Тимофеем сложились не сразу. Володя сам ещё был молод, всего на четыре года старше парня, и не знал, как подступиться к этому настороженному, вспыльчивому и общительному парню, у которого друзья и знакомые были чуть ли не на каждом шагу в городе. Тима был проблемным ребёнком уже в девятнадцать, только закончил школу, поступил в колледж и нередко вступал в перепалки с отцом, когда тот что-то запрещал или пытался вразумить. Он был старшим ребёнком в семье, и в его годы уже чувствовалась та самая взрослая, почти мужская ответственность за младшую сестру, которая, в отличие от него, была простодушной. Парень подрабатывал в автомастерской и всегда был чем-то занят: то с друзьями, то учёбой, то машиной, не своей, так чей-то или отца.
Володя однажды застал его за этим занятием. Старый универсал, доставшийся Тиме от какого-то дальнего родственника, на котором он катался по городу в спальных районах, чтобы не попасться полиции, стоял на домкратах, а сам парень возился под капотом, негромко ругаясь сквозь зубы. Был вечер, на парковке днём копаться в машине было слишком странно, когда рядом был автосервис, но Тима хотел разобраться самостоятельно.
Проценко в этот вечер заходил к Александру, чтобы обсудить дело на завтра, поэтому остановился у подъезда и посмотрел в сторону парня. Сам не понял, что его понесло в ту сторону.
— Помочь? — спросил Володя с лёгкой усмешкой, остановившись рядом.
Тима поднял голову от рассматривания аккумулятора машины и посмотрел на него исподлобья. В о глазах, голубых, как у отца, мелькнуло удивление.
— Ты разбираешься в этом?
— Приходилось, — Володя пожал плечами, вспоминая, как в юности они с друзьями перебирали двигатели в гараже, слушая старый рок и попивая дешёвое пиво. — Показывай, что там.
Тима недоверчиво кивнул, без особого энтузиазма позволяя ему подойти. Они вдвоём провозились до глубокой ночи, и Аня уже звонила брату несколько раз. Володя, оказалось, действительно разбирался в машинах, не как профессионал, но достаточно, чтобы понять, в чём проблема, и помочь её решить. Тима, сначала молчаливый и настороженный, постепенно оттаял, и к тому моменту, когда двигатель завёлся и заработал ровно, они уже обсуждали, какой звук должен издавать хороший мотор и почему старые «японцы» лучше новых европейцев. С того дня отношения изменились: Тима больше не смотрел на Володю как на чужого, начал доверять ему, и это доверие Проценко чувствовал в каждой мелочи.
С Викторией, женой Александра, отношения сложились иначе, как-то проще, но не менее важные. Она была невысокой женщиной с добрыми глазами и мягкой улыбкой, которая работала воспитателем в детском саду и, казалось, умела находить подход к любому человеку. С первого же вечера, когда Александр привёл его на ужин, Виктория встретила его так, будто он был старым другом семьи, без лишних вопросов, без подозрений, с искренней заботой, которая была ей свойственна.
***
Игорь Тополев был неуловим, менял адреса, машины, внешность, но Александр Майоров, словно гончая, шёл по его следу, собирая по крупицам информацию. Володя, наблюдая за этой работой, понимал, что конец близок. Арсений тоже это понимал и не хотел, чтобы Игоря поймали, потому что слишком много нитей связывало их, много тайн могли всплыть на поверхность, поэтому он передал Володе новый приказ: любой ценой сорвать операцию по задержанию.
Операция по задержанию Игоря Тополева была назначена на ночь, когда в городе уже наступил март. Местом операции был старый склад в промзоне, куда, по данным Майорова, Игорь должен был приехать для встречи с поставщиками оружия. Володя ехал в одной машине с Александром, и всю дорогу они молчали. Молчание было тяжелее, чем любой допрос, потому что Володя знал, что сейчас должен был сделать выбор, от которого зависели жизни.
На месте Александр распределил людей: двое остались у входа, двое обошли здание с тыла. Всё было продумано до мелочей: время, пути отхода, группы захвата. Володя должен был быть внутри, открыть ворота, когда полиция подойдёт. И он это сделал, но не тогда, когда нужно было, а когда приказ пришёл от Арсения.
В ту ночь Петербург захлёбывался в ливне, и молнии разрывали небо на части. Дождь барабанил по крыше старого склада, и воздух был тяжёлым от запаха сырости и металла. Александр, прижавшись к холодной кирпичной стене, жестом показал Володе, чтобы тот занял позицию у запасного выхода. Его доверие к напарнику было абсолютным и непоколебимым, и Володя, глядя на него, почувствовал, как внутри всё переворачивается от осознания того, что он сейчас сделает.
— Я иду первым, — прошептал Александр твёрдым голосом, несмотря на внутреннее напряжение. — Ты прикрываешь. Если что, дай знать.
Володя лишь усмехнулся, и в его карих глазах мелькнул странный, почти неуловимый огонёк, который Александр тогда не смог расшифровать.
— Всегда прикрою, Саш, — ответил Володя спокойно, но в голосе проскользнула едва заметная интонация.
Александр, глубоко вдохнув, рванул вперёд, проникая внутрь склада. В тусклом свете фонаря он увидел несколько фигур, склонившихся над столом, усыпанным пачками денег и оружием. Это был их шанс. Он поднял пистолет, готовясь к захвату, но в этот момент раздался оглушительный хлопок. Не взрыв, а скорее мощный, направленный удар, который обрушил часть ветхой стены прямо за спиной Александра, отрезая ему путь к отступлению. Пыль и обломки заполнили воздух, а бандиты, воспользовавшись суматохой, бросились к выходу. Майоров, задыхаясь от пыли, попытался прорваться сквозь завал, но было поздно. Он услышал, как за дверью склада взревели моторы машин, увозя преступников в ночь.
Когда пыль осела, мужчина, кашляя и отплёвываясь, выбрался из-под обломков. Его тело ныло, но боль в груди была куда сильнее. Он огляделся, и его взгляд упал на запасной выход, где должен был стоять Володя. Дверь была распахнута настежь, а рядом, на мокром асфальте, лежала небольшая, но явно свежая куча строительного мусора, словно кто-то намеренно создал этот завал.
В этот момент Александр увидел Володю. Он стоял чуть поодаль, и в карих глазах не было ни удивления, ни сожаления, а лишь холодная, отстранённая сосредоточенность. И на его губах играла тонкая, почти незаметная усмешка.
— Володя? — прошептал Александр, его голос был хриплым от шока и неверия. — Что... Что это было?
Володя медленно повернулся, его взгляд скользнул по Александру, затем по разрушенной стене. В его глазах не было и тени прежней теплоты, лишь стальной блеск.
— Просто... Так вышло, Саш, — произнёс он, не скрывая его голосе неприкрытую, леденящую кровь фальшь. — Не всегда всё идёт по плану.
Саша тогда почувствовал, как мир вокруг него рушился. Это было не просто провалом операции, это было предательство. Личное, жестокое, невыносимое болезненное. Он видел в глазах напарника не ошибку, а холодный расчёт. В этот момент он понял, что Володя Проценко никогда не был тем, кем казался. Он был волком в овечьей шкуре, работающим на другую сторону.
— Ты... Ты знал, — прошептал Саша, его кулаки сжались, а в глазах вспыхнул праведный гнев. — Ты работал на них.
Володя лишь пожал плечами, его усмешка стала шире, обнажая какую-то тёмную, почти животную удовлетворённость.
— У каждого свои интересы, Саш. И свои... методы. Ты слишком верил в систему, а я просто выбрал сторону, которая мне выгоднее.
Эти слова, словно острые ножи, вонзились в сердце Александра. Он стоял, задыхаясь от боли и ярости и глядя на человека, которого считал другом, а теперь видел в нём лишь предателя.
— Зачем? — спросил он, и его голос, обычно такой спокойный и ровный, дрожал от сдерживаемых эмоций. — Зачем ты это сделал? Я же доверял тебе. Мы же... Мы же стали семьёй.
Володя усмехнулся, но в этой усмешке не было веселья, только горечь, которую он пытался скрыть за маской цинизма.
— Семья? — переспросил Володя с насмешкой, но насмешка была не над самим словом «семья», а именно над ситуацией. — Александр Владимирович, ты слишком хороший для этого мира, слишком правильный, а в этом мире правильные долго не живут.
— Это не ответ, — сказал Александр, делая шаг вперёд, и Володя, заметив это, инстинктивно отступил, положив руку на кобуру, но другие не вытащил. — Я спрашиваю: зачем?
— Потому что мне заплатили, — ответил Володя без капли сожаления. — Потому что иногда есть кто-то важнее, потому что этот город принадлежит тем, у кого есть деньги и власть, а не тем, у кого есть совесть.
Александр покачал головой в таком большом разочаровании, что Володя на мгновение отвёл взгляд.
— Ты ошибаешься, Володя. Деньги и власть — это не всё, есть вещи, которые важнее.
— Для тебя, может быть, — усмехнулся Володя, поправляя воротник куртки.
— Ты говорил, что у тебя есть семья, — сказал Александр, и его голос, наконец, стал спокойным, почти безразличным, но Володя знал, что это только маска, за которой скрывалась боль.
— Есть.
Володя развернулся и пошёл прочь быстрым шагом, скрываясь в темноте. Его шаги сначала были быстрые, уверенные, а потом постепенно затихли, растворяясь в шуме дождя. Саша тогда долго смотрел ему вслед, чувствуя, как внутри него, где-то глубоко, зародилось отчаяние, смешанное с гневом и болью от предательства, которое он не мог ни понять, ни принять. Он не стал стрелять не потому, что не мог, а потому что в его сердце, несмотря ни на что, оставалась надежда, что Володя одумается, что он вернётся, что они ещё смогут поговорить. Володя не вернулся, и Александр остался один в этом складе, где только что рухнул его мир.
Проценко уехал в ту же ночь, не стал дожидаться утра и забирать вещи из съёмной квартиры, а просто сел в первый попавшийся поезд в Италию и уехал, оставив за спиной всё, что успело накопиться за время пребывания в городе. Всю дорогу он смотрел в окно на проплывающие огни и думал о том, что мог бы сделать иначе: выстрелить в Майорова, когда была возможность, не предавать, уйти раньше, не соглашаться на это задание вообще. Но он знал, что всё равно сделал бы то же самое, потому что другого выбора у него не было, потому что слишком многое связывало его с криминальным миром, слишком многое он знал о родителях, о друзьях, о тех, кто мог пострадать, если бы он переметнулся на сторону закона.
Он вышел из поезда на вокзале в Риме ранним утром на час раньше, чем планировал, потому что в дороге почти не спал и ему хотелось быстрее покончить с этой поездкой. Володя закинул рюкзак на плечо и, не задерживаясь, направился к выходу, доставая по пути телефон. Сообщение от Арсения пришло ещё вчера: «Заедь ко мне, как будешь в городе».
Он взял такси до гостиницы, где остановился Айра, и всю дорогу смотрел в окно на современные здания, перемешанные в этом городе так же хаотично, как и в его голове смешались мысли о том, что было и что будет. Арсений ждал его в номере на верхнем этаже — стоял у окна с бокалом вина в руке и, даже не обернувшись, спросил:
— Ну как?
— Всё чисто, — Володя бросил рюкзак на кресло и подошёл к бару, чтобы налить себе виски. — Майоров пока не вышел на след. Игорь в бегах, полиция его ищет, но это теперь не наша проблема.
Арсений кивнул и повернулся к нему. Голубые, холодные и внимательные глаза скользнули по лицу Володи, словно проверяя, не привёз ли он с собой чего-то лишнего.
— Ты хорошо поработал. Отдохни пару дней, потом поговорим.
Володя ничего не ответил и вышел из помещения, не прощаясь, потому что они никогда не прощались, а просто расходились до следующего раза. Он утонул в суете родного города, где у него были близкие люди, работа и дом. Разумеется, иногда он думал о Майорове, о том, как тот смотрел на него в ту ночь, о том, что сказал ему: «мы же стали семьёй», но он не позволял себе долго думать об этом, потому что думать было некогда, всегда находилось что-то, что требовало его внимания, какой-то звонок, какая-то встреча, какой-то человек.
Через несколько дней Арсений снова вызвал его к себе. В этот раз разговор был о том, что Игорь рано или поздно попадётся, и тогда придётся решать, что делать дальше.
— Я хочу, чтобы ты остался здесь, — сказал тогда Арсений. — В Италии. Здесь мы можем построить то, что в России уже не построить.
Володя не стал спорить, тем более этот город был его домом, где были люди, которыми он дорожил. Следующие шесть лет провёл в Риме и Милане, занимаясь тем, чем занимался всегда: следил, слушал, иногда убирал тех, кто мешал, убивая в своих уже грязных руках что-то чистое. Когда через шесть лет Арсений, который уже окончательно превратился в Айру Гейнса, заявил, что они возвращаются в Петербург, чтобы вернуть утраченное, Володя не стал возражать. В глубине души он знал, что эта поездка ничем хорошим не кончится, и что рано или поздно им придётся заплатить за всё, что они сделали.
***
Александр Майоров тогда не стал подавать рапорт о предательстве, не стал искать Володю через официальные каналы и не стал привлекать к этому делу своих людей. Он искал его сам после работы, обзванивая знакомых, проверяя адреса, выезжая на вызовы, надеясь увидеть знакомую фигуру. Он не хотел его арестовывать, хотел поговорить, понять, простить, потому что был верующим человеком и знал, что каждый мог ошибиться, что настоящее раскаяние стоит больше, чем наказание, и что двери всегда открыты, если человек готов сделать шаг навстречу. Но Володя исчез.
Александр искал его несколько месяцев, потом год, потом перестал. Он не забыл, просто не все раны можно залечить, не всех пропавших можно найти и не всех можно спасти. Володя забрал с собой не только улики и информацию, но и часть той веры в людей, которая у Александра была. Иногда мысли о Володе не отпускали его, и он перебирал в голове каждый их разговор, искал знаки, которые упустил, намёки, которые не заметил, и не находил ничего. Он молился не о том, чтобы найти Володю, а о том, чтобы понять, что двигало человеком, который предал его, чтобы простить, если это будет возможно, и чтобы не озлобиться, не потерять ту веру, которая помогала ему оставаться человеком в этой жестокой профессии.
Банду Игоря Тополева в конце концов взяли не с помощью Володи, а вопреки его предательству, когда Александр, собрав волю в кулак, лично руководил операцией, которая должна была поставить точку в этой кровавой истории. В ту ночь, когда Игоря в наручниках выводили из его собственного дома, окружённого вооружёнными полицейскими, Майоров чувствовал не триумф, а пустоту. Дело было закрыто, но вопросов меньше не стало, а боль от предательства всё ещё ныла при каждом воспоминании.
Прошли годы. И когда спустя шесть лет в Петербург вернулась банда Айры Гейнса, а вместе с ней и Володя Проценко, Александр узнал об этом не от полиции, которая всё ещё только собирала информацию по крупицам, а от Ани, которая принесла папку с документами, добытыми Сергеем Разумовским. В той папке было всё: имена, адреса, фотографии, схемы финансовых потоков и старые связи. Среди них было лицо Володи, почти не изменившееся за эти годы, только стало взрослее, более жёстким с насмешливыми карими глазами. Александр долго смотрел на эту фотографию, чувствуя сожаление не о том, что Володя вернулся, а о том, что он вернулся именно таким, не сделав того единственного шага, который мог бы всё изменить. А потом, отложив снимок в сторону, он прошептал одними губами:
— Прощай, Володя, и да простит тебя Господь.
Аня, которая принесла эту папку, так и не рассказала отцу о том, как Володя угрожал ей в магазине, прижимая нож к животу и называя её «Анютой». Не потому что боялась, а потому что не хотела причинять отцу ещё больше боли, зная, как тяжело ему далось это предательство.