Episode 32
Аня доехала на такси до башни «Vmeste» уже в сумерках. В этот вечер пошёл снег, намекая на приближение зимы, и кружился он в свете прожекторов так, что вид башни становился похожим на кадр из новогоднего фильма. Поднявшись наверх, девушка открыла стеклянную дверь в просторный офис. Каждый раз заходя, она чувствовала смешанные ощущения, но они не были негативными.
Серёжа сидел на диване, поджав под себя ноги и укутавшись, а его влажные после душа рыжие волосы были заколоты на макушке зелёной заколкой с мордочкой лягушки, которую он надел, чтобы чёлка не падала на глаза. Мужчина не сразу заметил появление Ани, потому что был занят печеньем, от которого откусывал маленькие кусочки и каждый раз облизывал губы, а рядом с ним на журнальном столике стоял стакан молока, наполовину пустой, и валялся пульт от телевизора.
— Привет, Серёж, — сказала мягким голосом Аня, снимая куртку и вешая её на вешалку у входа.
Серёжа коротко вздрогнул от её голоса, резко обернувшись, и в его голубых глазах мелькнуло сначала удивление, а потом странное смущение. Он, не зная, куда деть руки, поправил плед, потом заколку, потом снова плед. В конце концов мужчина просто замер, уставившись в пол, потому что понял, что любое движение только выдавало его растерянность. Аня лишь махнула рукой, говоря этим жестом, чтобы он не суетился, но мягкий взгляд её карих глаз скользнул по нему снизу вверх, отмечая его «уютный» вид. Она ему улыбалась не насмешливо, не снисходительно, а так, будто его растерянность была самой обычной и даже милой вещью, которую она не собиралась использовать против него
— Привет, — ответил он тихо, поднимая взгляд, но всё равно чувствуя какое-то смущение от своего вида.
— Я присяду рядышком? — спросила Аня, подходя к дивану и опускаясь рядом, отчего он слегка отодвинулся, освобождая место, но сделал это так резко, что плед сполз окончательно, открыв всю пижаму целиком, лисами, прыгающими по ткани.
— Да, конечно, — кивнул он, и, заметив, что она смотрела на его заколку в волосах, потянулся к ней, чтобы снять, но Аня, опередив его, мягко отвела его руку.
— Давай я помогу.
Аня, не дожидаясь ответа, придвинулась ближе. Она осторожно коснулась пальцами его рыжих прядей, распутывая, а Серёжа, казалось, замер, боясь пошевелиться.
— Прости, что в таком виде, — пробормотал он, когда она, распутав заколку, заколола её по-новой и улыбнулась ещё шире от его смущения. — Мне самому неловко, просто я не уследил за временем и вот...
— Ничего страшного, — ответила она, глядя на него, и слова сами сорвались с губ, прежде чем она успела их остановить: — Ты милый, — она сказала это просто, и он увидел, как её собственные щёки налились румянцем. — В смысле, нормально выглядишь... Неплохо.
Добавила Аня через секунду, и он понял, что она смущена не меньше его, и от этого его собственное смущение стало вдруг не таким острым, а почти приятным.
— А... Ну, спасибо, — Серёжа пытался сдержать улыбку, но она всё же тронула уголки его губ, и ему пришлось спрятать половину лица в плед, чтобы скрыть покрасневшие щёки.
— Ты как себя чувствуешь после ночи? — Аня спросила это осторожно и с тревогой, которую не пыталась скрыть. Она, собственно, поэтому к нему и пришла, чтобы узнать, как он себя чувствовал. — Я в новостях видела, что это произошло у тебя. Прости, что так случилось... Ты помог, но сам попал в неприятности.
Слова о том, что он помог, вырвались у неё неосознанно, и она тут же пожалела о них, потому что для него эта помощь обернулась той ночью, когда в его дом ворвались люди с оружием. Аня понятия не имела, что он пережил, и как теперь с этим справлялся.
— Я понимал и знал, на что соглашался, когда хотел помочь, — ответил он приглушённым голосом и задумался, поэтому на её первый вопрос не ответил.
— Так как ты себя чувствуешь? — спросила девушка снова, видя, что он задумался и не ответил.
Серёжа задумался, наморщив лоб, и медленно покачал головой, чувствуя, как внутри него снова поднимается знакомая тяжесть — смесь вины, усталости и того глухого страха, который всегда появлялся, когда он пытался вспомнить, что именно делал Птица в те моменты, когда контроль полностью ускользал из его рук.
— После... ночи? — переспросил Серёжа, вдруг напрягшись и нахмурившись, пытаясь вспомнить хоть что-то, но в памяти было явные провалы, и он привычно поморщился от боли в висках. — Я ничего не помню.
В его голосе и во всём его виде была какая-то беспомощность, которая появлялась всякий раз, когда он сталкивался с тем, что Птица забирал его воспоминания, оставляя после себя только боль и пустоту.
— Не помнишь? — Аня подалась вперёд, и её рука сама собой легла на его плечо, когда она увидела, как он сжал кулак, и спросила почти шёпотом, потому что боялась спугнуть его, боялась, что он замкнётся, как делал это всегда, когда речь заходила о Птице, и в то же время не могла не спросить, потому что ей нужно было знать, кто был там с ним в ту ночь, или кто был вместо него: — Значит... там мог быть Птица, если ты не помнишь?
— Я ничего не помню, — повторил Серёжа и покачал головой.
Это признание он делал ей уже не в первый раз, и это было так странно: говорить об этом с кем-то. Оно отозвалось в груди чем-то тяжёлым, потому что он знал, что она сейчас она видела его слабость перед теми провалами в памяти, которые ему оставлял Птица.
— Ладно, проехали, — Аня мягким движением провела ладонью по его плечу, чувствуя, что он более или менее расслабился, и продолжила бодрым и почти весёлым голосом, хотя он чувствовал, чего ей это стоило: — Всё равно всё закончилось.
Серёжа тяжело вздохнул, закрыв лицо ладонями, и в этот момент Аня почувствовала, как сердце сжималось от желания защитить его от самого себя, от воспоминаний, от всего того, что он не мог контролировать. Она тут же обняла его за плечи, притянув ближе, поглаживая по спине.
— Эй, ты чего? — Аня уловила этот тяжёлый вздох и поспешила его обнять его за плечи, ничуть не постеснявшись и не сомневаясь.
Серёжа не двинулся с места и не убрал ладони с лица, и Аня, смотря на него с искренним сожалением, хотела бы убрать от него эти руки и заглянуть в голубые глаза, чтобы сказать что-то такое, что стёрло бы всю его боль и что-то такое, чего она до конца не понимала, но она знала, что никаких слов не найдётся. Серёжа на мгновение расслабился, хотя внутри него всё ещё бурлила вина за то, что Птица, возможно, снова сделал что-то непоправимое.
— Когда я посмотрел новости, — начал негромко Серёжа, убирая ладони от лица, но взгляд не поднял. Он отчётливо чувствовал чужие руки на своих плечах и спине, чувствовал это ощущение «объятий», — там было сказано, что многие люди из группировки были убиты.
— Даже не скажу, что они это заслужили, — тихо сказала она и опустила взгляд, поджав губы, чувствуя, как внутри неё поднималось что-то тяжёлое, потому что не знала, что сказать.
Она не была уверена, заслужили ли эти люди смерть, и не была уверена, что тот, кто их убил, имел на это право, но она знала, что Серёжа сейчас мучился не от того, что кто-то умер, а от того, что этот кто-то был убит той частью его самого, которую он не мог контролировать, и что он, наверное, считал себя виноватым.
— Вот именно, — нервно усмехнулся он, и в этой усмешке не было веселья, только горечь. — Странно, что он отпустил Максима...
— Максима? — не поняла она, но догадывалась, что это был член группировки Айры Гейнса. — Кто отпустил? Птица? — Серёжа лишь кивнул на её вопросы, перебирая пальцами край пледа. — А мог не отпустить?
— Он никогда не отпускает никого живым, — тихо проговорил Серёжа, и казалось, именно в этот момент принимал тот факт, что внутри него жил хищник, для которого убийство было не просто необходимостью, а чем-то вроде игры, развлечения.
— Не отпускает? — переспросила она, помимо удивления чувствуя страх, смешанный с любопытством. — То есть, он мог убить или, как ты говорил, убрать причину гнева любыми путями?
— Верно, — Серёжа ответил тихо и опустил голову, отводя взгляд куда-то в пол. Он подтверждал то, о чём она догадывалась и предполагала, но отказывалась принимать, хотя и видела слишком многое. — Обычно он так и делал.
— Странно... — Аня выдохнула это слово и поняла, насколько оно было неуклюжим сейчас, потому что она искала в голове что-то более точное, но ничего не находила.
— Вот и я о том же, — Серёжа, казалось, почувствовал что-то похожее на облегчение от того, что девушка не отшатнулась, не испугалась, не сделала того, что, по идее, должна была сделать ещё в первый раз, когда узнала про Птицу. Было непросто видеть, что она до сих пор сидела рядом. — Не мог же он за один день познать, что такое добродушие и милосердие.
— Но он ведь не плохой... — Аня задумчиво скрепила пальцы и положила их себе на бёдра. Она старалась сделать голос уверенным, но в нём всё равно прозвучало сомнение, потому что она не знала, что думать. — Разве он мог так много... убивать?
Она внимательным взором посмотрела в голубые глаза, но Серёжа не спешил поднимать голову, и ей хотелось поднять его лицо за подбородок. Через несколько секунд мужчина сам посмотрел на неё долгим, тяжёлым взглядом, в котором читалась странная смесь: он словно проверял, выдержит ли она, не сломается ли, не сделает ли то, за что потом будут последствия.
— Если я тебе перечислю всех, кого он убил, — сказал он наконец тихим и почти безразличным голосом, — это будет долгий список, и это только то, что я знаю.
Она почувствовала, как в груди что-то оборвалось, и одновременно с этим пришло другое, более холодное чувство. Серёжа сейчас говорил ей это, потому что доверял, потому что она была единственной, кто знал о Птице, и потому что он, наверное, устал нести это знание в одиночку. Сам Разумовский позволил себе довериться этому человеку, ведь за время их знакомства от неё не последовало негативных действий. Мужчина снова опустил голову вниз, перебирая пальцы, и шумно выдохнул.
— Он... — Аня запнулась, чувствуя, как слова застряли в горле, и, собравшись с силами, договорила: — Он тебя защищал вроде как.
— Но ведь если хочешь защитить человека, — ответил Серёжа тихим и ровным голосом, но послышалась какая-то боль, что девушке захотелось закрыть уши, — то не обязательно убивать других, верно?
— Да, верно, — согласилась она, и это «да» вырвалось у неё почти против воли, потому что она не могла сказать иначе, не могла оправдать то, что Птица делал, но и не могла осудить его, зная, что он защищал Серёжу, когда никто другой этого не делал, зная, что та личность ребёнка видела в Птице что-то другое.
— Дело в том, — Разумовский сам не понял, как решил продолжить высказывать свои переживания, но, видимо, слишком долго он носил в себе правду и хотелось поделиться, — что это для него... развлечение, игра. Ему нравится смотреть на то, как люди страдают, и его это веселит.
Каждое его слово врезалось в память и складывалось в картину, которую Аня неосознанно пыталась разглядеть, но никак не могла увидеть целиком. Птица, который защищал Серёжу в детстве, и по словам маленького мальчика был хорошим, не знал жалости, и теперь Серёжа нёс на себе груз не только своей жизни, но и тех смертей, которые совершал кто-то другой, и не мог с этим грузом ничего сделать.
— Нравится... — повторила она задумчиво, и в этом слове прозвучало тупая, тяжёлая точка от понимания, что это правда, и что она уже ничего не могла с этой правдой сделать.
— Я не знаю другого объяснения, — он развёл руками в усталом и беспомощном жесте.
— Этого человека, Максим который, его не поймали, — сказала Аня после паузы, возвращаясь к той теме, которую они затронули с самого начала. — Он ведь сбежал как-то, скрылся.
— Думаю, мы никогда не узнаем, что произошло на самом деле, — Серёжа облокотился на спинку дивана и перевёл взгляд на панорамные окна, за которыми стемнело, и порхающего к земле снега он не видел.
— Наверное, только Птица знает, — отметила Аня и тоже посмотрела на панорамные окна.
— И вряд ли он нам всё расскажет, — добавил он, и они оба замолчали, понимая, что этот разговор зашёл в тупик, из которого не было выхода, по крайней мере сейчас.
— Ну да, он скрытный, — сказала она с нервной усмешкой, пытаясь разрядить обстановку, и он кивнул, соглашаясь.
— Он говорит только то, что хочет. Остальную информацию из него не вытянуть никаким образом.
Она смотрела на него открыто и внимательно, скользя взглядом по чертам его лица, и думала о том, что Серёжа, сидя здесь, был самым открытым, самым уязвимым, и, наверное, самым настоящим, и что он рассказал ей то, чего, возможно, не рассказывал никому, и что она не знала, как на это ответить, но знала, что не оттолкнёт его и не испугается.
— Неприятный факт, — прокомментировала Аня, имея в виду не столько его слова, сколько то, что он вынужден был жить с этим знанием, и он, поняв её, слабо улыбнулся.
— А ты думала, что он хороший, да? — спросил Серёжа, посмотрев ей в глаза, и у него внутри, несмотря на тяжесть темы, проскользнула лёгкая, почти детская надежда.
— Вообще-то да, — призналась девушка и тихо вздохнула, тоже облокачиваясь на спинку дивана. — Были такие мысли.
— У меня раньше тоже были такие мысли, — Серёжа чувствовал, что невольно открывался перед ней, словно ребёнок, который доверился взрослому. — Но... никто полностью хорошим быть не может.
Она опустила глаза, задумавшись над его словами, и в её голове, словно эхо, отозвались слова отца, сказанные когда-то давно, о том, что даже в самых светлых душах было место для тьмы, и что главное — не избавиться от этой тьмы, а научиться с ней жить, не давая ей захватить сердце и душу, то есть постоянно над собой работать и искать свет.
У Серёжи внутри были одновременно и робкая надежда, и привычный страх. Тьма жила внутри него самого уже давно. Ему искренне хотелось верить, что Аня принимала его целиком, но горький опыт прошлых лет, наполненных одиночеством и постоянным непониманием, шептал на ухо, что люди бежали от такого света, в котором слишком много глубоких теней, скрывающих опасные тайны. Возможно, суть жизни заключалась не в том, чтобы стать идеально белым листом, а в том, чтобы научиться держать рядом тех, кто не боится испачкать свои руки чернилами чужих ошибок и не отвернётся при виде грязи.
— Так же и плохим полностью никто не может быть, — высказал Серёжа свою последнюю мысль, раз уж они вышли на особую откровенность. — Это закон инь и янь. В море зла есть частичка добра, так же как и в добре есть частичка зла.
— Да, ты прав...
Серёжа откинулся на спинку дивана, взял с журнального столика одно печенье и, откусив половину, принялся жевать, сосредоточенно глядя куда-то в сторону. После такого честного разговора внутри словно пусто стало и одновременно как-то легко.
— Вкусное печенье? — спросила Аня мягким голосом, решив перевести разговор на что-то более лёгкое, подальше от той тяжести, которая повисла в воздухе после их разговора об убитых членах банды и о Птице, который, по словам Серёжи, никогда никого не отпускал живым.
Он кивнул, не прожевав, и, проглотив, облизнул крошки, оставшиеся в уголку губ. Этот жест был таким обычным, что она на секунду замерла, разглядывая его, а потом, поймав себя на том, что смотрела на его губы, отвела взгляд и сама потянулась за печеньем, чувствуя, как кровь прилила к щекам. Девушка не стала «топтать» эти ощущения. Разумовский запил печенье молоком, поставил стакан на столик и перевёл взгляд на экран, где фильм стоял на паузе.
— Хочешь со мной фильм посмотреть?
— Да, можно, — Аня одарила его своей улыбкой, обрадовавшись, что он решил это предложить.
Он включил «Человека-паука» — первую часть, где Тоби Магуайр ещё не знал, что его укусит паук. Увидев начальную заставку, Аня мысленно отметила, что их вкусы в кино, оказывается, были достаточно схожи, хотя она предполагала, что миллиардер, создатель социальной сети, предпочитал что-то более интеллектуальное. Предполагала она это давно ещё, но предположение подвергалось сомнению, когда она видела его вблизи каждый раз.
Серёжа поджал ноги под себя, положил подбородок на колени и укутался в плед плотнее. Аня перевела на него взгляд и улыбнулась, подвигаясь чуть ближе, надеясь, что он не против. Мужчина не отодвинулся, и она восприняла это как молчаливое согласие. Он взял ещё одно печенье и откусил кусок, с интересом наблюдая за тем, как Питер Паркер, ещё не успевший обрести свои способности, размышлял о том, как изменилась его жизнь после укуса паука. Она неотрывно смотрела в экран, когда началось самое интересное. Сюжет наконец-то закручивался, и появлялись первые признаки того, что обычный школьник превращался в супергероя.
— Мне нравится этот человек, — Серёжа указал на учёного Озборна, который на экране выглядел воплощением доброжелательности и интеллекта. — Он кажется умным и образованным.
— Так и есть, — ответила Аня, замечая, что ей больше нравилось смотреть не на экран, — он гений, можно сказать.
— Если бы он существовал в реальной жизни, — мечтательно протянул Серёжа, улыбнувшись уголком губ и продолжая смотреть на экран, — то я бы хотел с ним сотрудничать.
Она улыбнулась, внимательно наблюдая за Человеком-пауком, который только начинал осознавать свою силу, и думала о том, как странно устроен этот мир, где люди, получившие власть, редко оставались теми, кем были. Серёжа спокойно и с интересом смотрел фильм до того самого момента, пока гениальный учёный, поддавшись воздействию сыворотки, не превратился в Зелёного Гоблина. Тогда мужчина вздрогнул, чуть не выронив печенье из рук. Этот резкий контраст между светлым образом профессора и его злодейским альтер-эго застал его врасплох.
Аня заметила его реакцию и, обернувшись, спросила:
— Ты чего, Серёж? Не ожидал, что он злодей?
— Нет, не ожидал, — признался он, вздохнув и откладывая надкушенное печенье обратно в коробку. — Он казался таким хорошим и умным человеком.
— В фильмах часто такое встречается, — заметила она, возвращаясь взглядом к экрану, где Зелёный Гоблин, хохоча, крушил всё на своём пути.
— Я просто не часто смотрю фильмы, — ответил он, — а если и смотрю, то в основном биографии или познавательные каналы.
— Тогда ясно, почему ты удивился, — Аня кивнула, понимая, что его мир, состоящий из кода, цифр и документальных лент, редко пересекался с миром супергероев и вымышленных вселенных.
— Мне в детстве часто говорили, что со мной скучно, — Серёжа не отрывал взгляда от экрана, — из-за того, что я любил читать книги и не смотрел мультфильмы, как остальные дети.
Она отвлеклась от просмотра и посмотрела на Серёжу. Главный актёр фильма, хоть и был симпатичным, не шёл ни в какое сравнение с тем, что она чувствовала, глядя на сидящего рядом мужчину.
— Это ведь совсем не плохо, — возразила она со всей искренностью, — такие, как ты, интересные люди, есть о чём поговорить, — она помолчала, собираясь с духом, и добавила: — Когда появилась личность тебя маленького, ну того Серёжи, с ним было интересно, хоть и возраст был маленький.
— Правда? — переспросил он, слабо улыбнувшись, а в го глазах мелькнуло удивление, недоумение, смешанное с чем-то тёплым, что было намного дороже. — Что ж, тогда я рад.
Она мягко улыбнулась ему и снова уставилась на экран, чтобы не смущать его ещё больше. Они досмотрели фильм до конца в тишине, нарушаемой только звуками выстрелов, взрывов и голосов героев. Он сидел тихо, и только под самый конец, когда Зелёный Гоблин погиб, а его сын Гарри, стоя над телом отца, поклялся отомстить Человеку-пауку, она заметила, как он расстроился не столько от смерти персонажа, сколько от того, что хороший человек, который хотел как лучше, превратился в монстра, которого пришлось убить.
— Знаешь, а злодеев часто жалко, — высказала Аня своё мнение, с самого детства обращая внимание именно на таких персонажей, словно надеясь увидеть в них что-то светлое.
— Им просто не повезло, — Серёжа сказал это голосом, наполненным какой-то горечи, которая появлялась всякий раз, когда он говорил о несправедливости этого мира. — Да, у многих героев тоже тяжёлое прошлое, но у них хотя бы есть те, кто их поддерживает, и только поэтому они ещё остаются хорошими.
— Да, верно, — Аня тихо вздохнула. — Злодеями становятся те, у кого нет поддержки.
Они посмотрели на финальную сцену, где Гарри, полный ненависти, сжимал кулаки, и, когда фильм закончился, Серёжа выключил телевизор. Девушка провела рукой по волосам, собранным в хвост, и посмотрела в окна, где за стёклами медленно кружился снег. Фильм, несмотря на свой развлекательный жанр, оставил неприятный осадок, заставив задуматься о том, как легко хороший человек мог стать чудовищем, если останется один. Серёжа, проводив взглядом титры, медленно потянулся на диване, разминая затёкшие плечи, и, зевнув, откинулся на спинку, даже не заметив, как кофта поползла вверх, оголяя полоску бледной кожи над поясом пижамных штанов.
— Фильмы про супергероев, конечно, хорошие, но в них очень много грустных моментов, — сказал он, прикрывая глаза.
— Да, когда взглянешь поглубже, — ответила Аня с лёгкой улыбкой, наблюдая за ним и тем, как он расслаблялся в её присутствии.
Её взгляд, скользнувший по его лицу, непроизвольно опустился ниже, на открытый участок живота. Аня даже не заметила, что рассматривала его дольше, чем следовало, поэтому отвела глаза, но без особой резкости и волнения. Она не была из тех, кто намеренно что-то скрывал лишь от волнения. Девушка спустила ноги с дивана и хрустнула пальцами. Серёжа со своей проницательностью в некоторых моментах заметил или даже почувствовал взгляд, поэтому вопросительно посмотрел на Аню, наклонив голову в бок, и в его взгляде читалось лёгкое недоумение.
— Что?... — спросила она, неловко, но так искренне улыбнувшись, и скрепила пальцы в замок.
— Да нет, ничего, — улыбнулся он в ответ, одёргивая кофту и поправляя край, который задрался выше, чем следовало. Её улыбка вызывала в нём непривычные ощущения. — Спасибо, что пришла.
— Мне самой очень хотелось.
Аня не постеснялась сказать это честно и прямо, и ей не хотелось скрывать свои чувства, ведь всем своим отношением она хотела показать, что дорожила их общением, что благодарна его помощи да и вообще. В её голосе проскользнуло столько искренности, что Серёжа смущённо улыбнулся и, пододвинувшись ближе, осторожно обнял её за плечи. Девушка не стала терять возможность и положила свою руку поверх его, чувствуя, как холодные мужские пальцы сжались в ответ.
— Ещё раз спасибо, что пришла, — прошептал он, и его дыхание коснулось её виска. — Мне правда это важно, и в следующий раз я постараюсь следить за временем и как следует подготовиться к твоему приходу, честно.
— Ничего страшного, Серёж, в таком виде ты даже... — она специально помолчала секунду и, поймав его взгляд, добавила с улыбкой: — ещё роднее.
Он улыбнулся уголком губ и, помедлив несколько секунд, отстранился, укутываясь в упавший на колени плед.
— Тебе не холодно? — Серёжа посмотрел на неё с застенчивой неуверенностью, от чего она не смогла сдержать улыбку. — Хочешь погреться вместе со мной?
Ей не было холодно, но она, не раздумывая, кивнула, потому что отказаться от возможности быть ближе сейчас, когда он сам это предложил, было бы глупо.
— Хочу, буду рада, — ответила она с яркой улыбкой.
Серёжа, подняв половину пледа, накинул его на неё, после чего придвинулся ближе, кутаясь в свою часть, и она, снова закинув ноги на диван, села удобнее, прижимаясь к его боку. Впервые они находились в таком положении, и, судя по всему, им обоим это понравилось.
— Ну как? Стало теплее? — спросил Серёжа с какой-то детской надеждой на то, что он сделал всё правильно.
— Очень, очень... — Аня улыбнулась своей яркой улыбкой, чувствуя в груди приятное тепло от происходящего.
Разумовский, довольно кивнув, невесомо погладил её по затылку. Ему не были чужды проявления тактильности, просто он отвык, а это прикосновение, такое лёгкое и почти невесомое, заставило её сердце биться чаще, да и не только её. Девушка взяла его руку и переплела свои пальцы с его, а Серёжа, посмотрев на их руки, смущённо улыбнулся, чувствуя, как уши начали гореть.
— Ты не против...? — прошептала она, боясь спугнуть этот момент.
— Нет, не против, — ответил он тихо и сжал её руку в ответ.
Аня, улыбнувшись, положила голову ему на плечо, чувствуя, как его свободная рука, помедлив, обвила её за плечо. Она почувствовала, что в этом жесте было столько доверия, и на секунду прикрыла глаза.
— Так уютно сидеть вот так... Вместе, — прошептала Серёжа.
— Мне тоже нравится, — поддержала Аня с радостной улыбкой. — Нравится обнимать тебя, держать за руку.
— Тогда можно делать это чаще.
— Нужно.
— Возможно и нужно.
Серёжа тихо засмеялся, и она, не разжимая руки, погладила большим пальцем его ладонь, видя, как он на секунду прикрыл глаза от мягкого удовольствия.
Она подняла голову и посмотрела ему в лицо, рассматривая черты, которые уже успела запомнить, но каждый раз находила в них что-то новое.
— Чего ты меня так внимательно рассматриваешь? — Серёжа, заметив, что она смотрела на него, смутился под этим пристальным и внимательным взглядом.
— Просто... Нравится, — ответила Аня честно, и он, прикрыв щёки волосами, смущённо улыбнулся. — Прости, если ставлю в неловкость.
— Мне приятно, просто... — он запнулся, потому что не знал, как объяснить то, что происходило с ним в такие моменты. — Я всегда так реагирую на приятные слова, ведь я не часто слышу их в свою сторону.
Она снова посмотрела ему в глаза, и на этот раз в её взгляде не было той пристальности, которая его смутила, а только мягкое тепло, с которым она смотрела на него с самых первых дней, и ещё что-то, чего он не мог определить, но от чего у него внутри стало как-то странно.
«Она милая», — пронеслось у него в голове, и он тут же мысленно одёрнул себя, потому что такие мысли были лишними. Он не должен был думать о ней так...
— Можно сказать кое-что? — спросила она, и её голос был тихим, почти неслышным.
— Конечно.
— У тебя красивые глаза.
Он не ответил сразу, просто смотрел на неё, пытаясь понять, что именно она видела в его глазах, что находила в них красивого. Его глаза были обычные, голубые, с постоянной усталостью, такие же, как у многих, но она сказала «красивые», и это слово застряло где-то в груди.
— Спасибо, — ответил он наконец, и уголки его губ дрогнули в слабой улыбке.
— И улыбка.
Девушка улыбнулась, понимая, эти слова вырвались у неё как-то сами собой, она не планировала их говорить, они просто сорвались с языка, потому что были правдой. Аня даже не стала пытаться вернуть эти слова обратно. Серёжа смутился ещё больше, улыбнулся шире, а потом, по привычке, закусил губу. Он делал это всегда, когда не знал, куда деть свои эмоции. Её взгляд опустился на его губы совсем машинально и почти неосознанно. Она сама не поняла, почему это произошло. Просто посмотрела и тут же отвела глаза, потому что не хотела, чтобы он заметил этот взгляд, потому что сама не знала, что он значил. Серёжа заметил, но просто не подал виду.
Через несколько секунд мужчина протянул руку и погладил её по затылку мягким движением. Он колебался, и она видела, как его рука замерла на мгновение, прежде чем он, подождав пару секунд, наклонился и поцеловал её в лоб. Это длилось не больше секунды. Серёжа коснулся губами её кожи немного неуверенно, но Аня отчётливо почувствовала его дыхание на своей коже, и этот целомудренный поцелуй заставил её сердце биться чаще. Девушка посмотрела ему в глаза и улыбнулась по-настоящему счастливо, потому что в этот момент она поняла: то, что она чувствовала к нему — это уже больше, чем симпатия.
Он убрал руку и отвернулся, делая вид, что смотрел в окно, а на щеках горел румянец, и он не знал, как его скрыть. А она продолжала улыбаться, глядя на его профиль, и думала о том, что, кажется, влюблялась. Влюблялась... Это слово звучало в её голове громко и отчётливо, и она не пыталась его заглушить. Серёжа откинулся на спинку дивана, запустив пальцы в рыжие волосы и убирая с лица выбившиеся из-под заколки пряди.
— Скоро Новый год, — произнёс он тихо, скорее констатируя факт, чем делясь мыслями вслух.
Аня почувствовала, как тепло медленно рассеялось после того, как он отстранился, и позволила себе улыбнуться, хотя внутри что-то неприятно сжалось от того, как пусто и безрадостно прозвучали его слова.
— Мм... Обожаю, это мандарины, огоньки, ёлка, гирлянды, — перечислила Аня привычные, почти ритуальные атрибуты праздника, за которыми, как она знала и понимала уже, для него не стояло ровным счётом ничего.
— Да, — Серёжа глядел куда-то в сторону, не скрывая, что в его голосе не было ни капли того предвкушения, с которым большинство людей ждало последний день уходящего года. — Люблю гулять по вечернему городу и смотреть, как всё красиво украшено, особенно яркие гирлянды и новогодние наклейки на стёклах заведений.
— Веришь в новогоднее чудо? — спросила она, хотя ответ знала заранее.
— Верил когда-то, — он усмехнулся краем губ, и в этой усмешке не было ни капли веселья. — А сейчас... Сейчас уже ни во что не верю.
— Давно не было ничего хорошего...? — осторожно уточнила Аня, чувствуя, как внутри поднималось щемящее чувство.
— Если честно, я давно уже не встречал Новый год, — признался Серёжа глухим и усталым голосом, что у неё перехватило дыхание. — В этот день я просто сажусь за ноутбук и работаю, чтобы не чувствовать себя так одиноко.
Она мягко приобняла его за плечи, и он не отстранился, позволяя себе принять это тепло, которого у него не было так много лет.
— Хочешь... — начала она, чувствуя, как его плечи напряглись в ожидании, — хочешь на Новый год прогуляться вечером?
— Да, мне бы хотелось, если ты не будешь занята, то я бы с удовольствием прогулялся, — он поднял на неё глаза, и в этом взгляде мелькнуло что-то живое и детское.
— Отпраздную с семьёй и сразу к тебе, — пообещала она, чувствуя, как её собственное сердце забилось быстрее от того, как засветились его глаза.
— Спасибо, — Серёжа даже не понимал, что в этом коротком слове было столько благодарности, что ей стало почти неловко. — Я тебе очень благодарен.
— Только одевайся теплее, — добавила она с намекающей улыбкой, но внутри всё переворачивалось от нежности.
— Хорошо, — он кивнул и укутался в плед плотнее, словно уже куда-то собирался.
Аня перевела взгляд на окно, где снег всё падал и падал, укрывая город белым, ещё не утрамбованным покрывалом, и на какой-то миг ей показалось, что даже воздух в комнате стал чище и свежее.
— Красиво, — прошептал он, смотря на панорамные окна.
— Обалденно... — согласилась она с улыбкой.
— Любишь снег?
— Да, очень... В детстве брат кидал меня в снег лицом, — Аня тихо посмеялась, вспомнив, как Тима, схватив её за шиворот, с хохотом окунал в сугроб, и они оба, мокрые и злые, бежали домой отогреваться.
— А я любил делать снеговика, — сказал он, и она заметила, как уголки его губ дрогнули в улыбке. — Правда, его потом рано или поздно ломали, но сам процесс мне нравился.
— Построим его ещё раз?
— Правда? — переспросил он, и в этом коротком слове было столько надежды, что она почувствовала, как к горлу подступает ком. — Я был бы очень рад.
— А тогда ты меня в снег... Бам! — она рассмеялась, изобразив руками, как он закидывает её снежком.
— Хорошо, договорились, — улыбнулся он, на удивление, редко, искренне улыбнулся.
Они замолчали, глядя на падающий снег, и в этом молчании не было нужды в словах.
— Ты прав, — сказала она, нарушая тишину. — Очень уютно сидеть так, вместе, когда на улице снег
—Особенно хочется имбирных печений и горячего шоколада.
— Ой, всё, не дразни, — упрёкнула она с улыбкой.
— Извини, — улыбнулся он уголком губ, а потом, помолчав, добавил: — Ты не будешь против, если я тебе в качестве подарка подарю имбирное печенье?
— Скорее солнце погаснет, чем я буду против.
— Хорошо, тогда договорились.
— Так не хочется никуда идти, — призналась она, чувствуя, как усталость после долгого дня навалилось на плечи.
— Это точно, — согласился Разумовский.
— Но там красиво, поэтому стоит рискнуть, — заметила она с улыбкой, глядя на него.
— Думаю, что через несколько дней смогу прогуляться.
— Вечером?
— Да, думаю, вечером.
— А если в день, который ты решишь, тебе составят компанию в шесть часов?
— Я буду не против, — ответил Серёжа с лёгкой улыбкой. — Вместе гулять веселее.
— Тогда в шесть? Напишешь мне? Или я напишу, — уточнила она, хотя уже знала, что он согласится.
— Да, — улыбнулся он так робко и так искренне, что стало для неё лучшей наградой за весь этот вечер.
Она немного потянулась, чувствуя, как затекли ноги, и он, заметив это, тихо усмехнулся:
— Ты похожа на котика.
— Ты тоже не далеко ушёл от этого факта, — она посмотрела на него и смущённо улыбнулась.
— Думаешь? — спросил он тихо и слегка неуверенно.
— Да, поэтому и сказала, — ответила она, улыбнувшись ему в ответ, а он лишь коротко хмыкнул.
— Люблю котят, да и вообще всех животных.
— И они тебя любят. До сих пор помню, как к тебе тот котёнок ластился.
— В детстве у меня была такая привычка — тайно протаскивать уличных щенят или котят в детский дом, — Серёжа решил поведать ещё одну историю своей жизни. — Мне было их так жалко, что я не мог устоять... В итоге я их прятал у себя в комнате и тайком утаскивал еду с кухни. Правда, мне потом за это доставалось, но я ни о чем не жалею.
Она мягко улыбнулась ему, положив голову на плечо, и он, погладив её по плечу, положил щёку на её макушку. Им обоим была непривычна такая тактильность, но терять возможность попробовать они не стали. Во всех этих простых жестах было доверие.
— Не хочу уходить, — прошептала она, чувствуя, как его пальцы, лежавшие на её плече, чуть заметно сжались, — но надо, мне уже пора.
— Верно, уже поздно, — Серёжа бросил взгляд на часы на большом экране на стене.
Она вздохнула и, нехотя выбравшись из-под пледа, забрала своё пальто и принялась застёгивать пуговицы, чувствуя, как его взгляд, внимательный и чуть грустный, следил за каждым её движением. Расставаться не слишком хотелось.
— Ну чего ты? — спросил он, и, протянув руку, неуверенно и неощутимо погладил её по щеке. — Мы же ещё встретимся и прогуляемся по парку. Верно?
Она посмотрела ему в глаза, не в силах оторваться, и в этом взгляде, полном такой тоски, что ей захотелось остаться, несмотря на поздний час и завтрашнюю работу, прочитала всё, что он не мог сказать словами.
— Верно... — прошептала она.
— Ну вот... Не расстраивайся.
Она кивнула и, наклонившись, завязала шнурки на ботинках, а он, поднявшись с дивана, остановился рядом, ожидая, пока она закончит. Надев куртку и накинув на голову капюшон, она повернулась к нему и, раскинув руки в стороны, спросила:
— Обнимемся?
— Конечно.
Серёжа улыбнулся и, шагнув вперёд, обнял её за талию, прижимая к себе крепко и в то же время как-то уж слишком осторожно и неловко. Девушка, в отличие от него, смело обвила руками его шею и прижалась к нему.
— Вечность бы так обнимался, — прошептал он, положив подбородок ей на плечо.
— Наши мысли схожи, — тихо посмеялась Аня, чувствуя, как его пальцы, скользнув по спине, замерли на талии.
— Но, к сожалению, весь день так простоять невозможно, — Серёжа неохотно отстранился первым.
— Спасибо тебе.
— Пожалуйста... Но за что?
— За то, что встретился мне.
— Это тебе спасибо, — ответил он, чувствуя, как голос дрогнул без его воли. — Ты для меня так много сделала и делаешь... Я рад нашей встрече.
— До встречи, Серёж, — сказала она, улыбнувшись, и, открыв дверь, помахала ему рукой.
— До встречи.
Серёжа проводил Аню до двери, и когда за ней с глухим щелчком закрылся замок, ещё несколько секунд стоял неподвижно, глядя на стеклянную поверхность, за которой стихали её шаги. В голове всё ещё звучал её смех, а на губах сохранялось то самое ощущение, какое бывает, когда долго улыбаешься, а потом не можешь сомкнуть онемевшие губы. Он провёл ладонью по лицу, словно стирая с себя остатки этой непривычной, почти пугающей теплоты, и развернулся, чтобы наконец пойти в душ и смыть с себя этот вечер, полный ощущений и эмоций, но замер, не сделав и трёх шагов.
На диване, развалившись с таким видом, будто провалялся здесь весь день и не собирался никуда уходить, сидел Птица. Его голова покоилась на сложенных за затылком руках, а ноги, обтянутые обтягивающими штанами, были лениво закинуты одна на другую и мерно покачивались в воздухе.
— А ты молодец, — протянул Птица низким и бархатистым голосом, в котором не было и тени неловкости, которая сковала бы любого, кто застал чужую интимную сцену, то есть сцену Ани с Серёжей, напротив, он смотрел на него с откровенным удовольствием. — С девчонкой замутить успел. Не ожидал от тебя такого.
— Ничего я не мутил, — ответил Серёжа, чувствуя, как к щекам прилила кровь, и отводя взгляд в сторону, чтобы не видеть этих янтарных глаз, в которых плескалось едва скрываемое веселье. Он отвернулся и сделал вид, что поправлял плед, хотя он лежал ровно, и в этом бесполезном и почти детском жесте, было столько желания скрыть смущение, что Птица, заметив это, усмехнулся громче. — Просто это само как-то...
Он не закончил, потому что не знал, как объяснить то, что не укладывалось ни в какие логические схемы, то, как она смотрела на него, как её пальцы касались его руки, как она смеялась, когда он рассказывал о котёнке, и как внутри него самого, вопреки всему, разливалось тепло, которого он не испытывал давно.
— Ну да, конечно, — Птица усмехнулся снисходительно, не скрывая превосходства, что Серёжа почувствовал, как внутри разлилось глухое раздражение. — Она стала тебя обнимать на пустом месте и без всякой причины, да?
— Нет, ну то есть... — начал было Серёжа, но сам не знал, что сказать, и замолчал, чувствуя, как под взглядом янтарных глаз его лицо заливала краска стыда и смущения, смешанных с досадой на себя за то, что он не мог держать лицо перед ним, с которым было связано прошлое, связано детство, и который, казалось, читал все его мысли, даже те, которые он сам от себя прятал.
Птица коротко усмехнулся, проявляя какое-то понимание, что Серёжа почувствовал себя маленьким, глупым и совершенно беззащитным. Прям как раньше, как в детстве.
— А скоро у вас намечается свиданка, верно? — спросил Птица, подаваясь вперёд и опираясь локтями на колени, и в его позе, хищной, напряжённой, чувствовалось, что он не просто спрашивал, он знал ответ и ждал только подтверждения.
— Нет, это не свидание, — возразил Серёжа, стараясь, чтобы голос звучал твёрдо, хотя внутри всё сжималось от того, как издевательски прозвучало это слово, произнесённое чужим ртом. — А простая прогулка по парку.
Птица, не говоря ни слова, поднялся с дивана плавно, бесшумно, и, подойдя к Серёже со спины, встал так близко, что его горячее дыхание коснулось затылка, пуская мурашки по спине Разумовского.
— Серёжа, Серёжа, — прошептал Птица, опаляя тяжёлым и горячим дыханием чужое ухо. В его голосе не было ни капли насмешки, только странная и такая знакомая снисходительность, от которой у Серёжи замещило в груди. — Ты, вроде бы, гений, а такой недальновидный в плане романтики.
— Что ты хочешь этим сказать? — спросил Серёжа, и голос его дрогнул, когда он почувствовал, как горячие пальцы Птицы легли ему на плечи.
— Только слепой или тупой может не заметить факт, что она в тебя влюбилась, — выдохнул Птица ему в ухо, и в его тихом и хриплом голосе не было и тени сомнения.
Серёжа дёрнулся, отступая на шаг, и развернулся к нему лицом, но Птица и не думал его преследовать. Он стоял на месте, скрестив руки на груди, и смотрел на него с лёгкой, почти ленивой ухмылкой.
— Влюбилась... — повторил Серёжа, и это слово, произнесённое вслух, вдруг обрело вес, объём, почти физическую тяжесть, от которой у него перехватило дыхание. — Она мне тоже не безразлична...
— Ну так в чём проблема? — Птица шагнул вперёд, сокращая расстояние, и, взяв его за подбородок двумя пальцами, заставил поднять голову. Жест был собственническим и властным, от которого у Серёжи внутри всё перевернулось. — Вперёд и с песней, Ромео, не всегда же ограничиваться одними обнимашками.
— Д-да о чём ты? — Серёжа отшатнулся, вырываясь из его захвата, и отступил на шаг, чувствуя, как сердце колотилось где-то в горле. — Ещё слишком рано, и я даже ещё не готов к п... П... К следующему этапу.
Он не договорил, махнул рукой и, развернувшись, почти бегом направился в ванную, спиной чувствуя, как Птица смотрел ему вслед. Птица, оставшись один, рассмеялся тихо, одними уголками губ, и его смех растворился в воздухе вместе с ним, оставляя после себя только лёгкое, едва уловимое ощущение чужого присутствия. Серёжа, стоя под горячими струями и глядя на своё отражение в запотевшей плитке, пытался убедить себя, что ничего не произошло. Но отражение в зеркале смотрело на него янтарными глазами, и губы его, когда он открыл рот, чтобы сказать себе, что всё в порядке, прошептали:
— Врёшь.
***
Аня вышла от Разумовского в начале одиннадцатого, когда снег, начавшийся ещё днём, перестал быть просто редкими хлопьями и превратился в настоящий снегопад, медленно, но верно укрывавший тротуары. Холодный воздух обжёг щёки, и она, накинув капюшон и засунув руки в карманы, направилась в сторону дома, точнее в сторону остановки, чтобы вызвать такси, чувствуя, как снег хрустел под подошвами ботинок, и как внутри, где-то под рёбрами, ещё теплилось странное чувство, которое появлялось всякий раз после встреч с Серёжей: смесь щемящей нежности и глухой, ничем необъяснимой тревоги.
Она прошла уже квартал, когда у входа в тёмный переулок, откуда пахло сыростью и старым железом, раздался знакомый голос, заставивший её замереть на месте и повернуть голову. Володя Проценко, облокотившись плечом о холодную кирпичную стену, стоял в проходе между домами с сигаретой в пальцах.
— Тебе сложно вызвать такси до дома? — фыркнул он, бросая сигарету под ноги и затаптывая её носком ботинка.
Голос прозвучал грубовато, но Аня почему-то различила в этой грубости странную, почти неуклюжую заботу, потому что он не сказал бы этого, если бы ему было всё равно. Это вызвало у девушки ответную реакцию, и она не стала её скрывать и делать вид, что испугалась его.
— А ты хочешь провести меня до дома? — Аня чуть улыбнулась и кивнула в сторону, словно прося его пойти с ней.
Девушка говорила с ним с той самой лёгкостью, с которой она всегда разговаривала с ним раньше, ещё шесть назад, словно он был не бывшим преступником, предавшим её отца, а просто старым, задиристым знакомым. Она уже не чувствовала по отношению к нему какую-то обиду и злость за прошлое.
Володя закатил глаза, но из переулка вышел, и, поравнявшись с ней, зашагал рядом, засунув руки в карманы меховой куртки и глядя прямо перед собой. Аня, чувствуя его присутствие — тяжёлое и надёжное, — продолжила путь. Они прошли так с полквартала, прежде чем она сказала:
— Спасибо, что сказал моему отцу, где они.
— Не думал, что они попадутся, — ответил Володя глухим и спокойным, будто он говорил не о людях, которых знал много лет, а о чём-то отвлечённом, не имевшем к нему никакого отношения. — Арсения, Александра и большую половину группировки посадили, остальная часть мертва. Однако всё, что там произошло, странно и нелогично.
— А что странного? — спросила Аня осторожно, и внутри неё что-то неприятно кольнуло, потому что она уже догадывалась, к чему он вёл, и не знала, как ей реагировать, когда он выскажет свои подозрения вслух.
— Анюта, ну подумай хорошенько, — усмехнулся Володя, выражая снисходительное терпение, с которым взрослые объясняли детям очевидные вещи. — Полиция решила, что они поубивали друг друга в приступе паники, но это невозможно. Эти люди были и не в таких ситуациях, и не в таких перестрелках бывали, а понимание того, что их окружили, не могло их напугать до такой степени, чтобы они перестреляли сами себя.
Аня молчала, чувствуя, как его слова попали прямо в то место, где пряталась её тревога за Серёжу. Мужчина был прав, и от этой правоты становилось только хуже. Она надеялась, что он не заметил её напряжения, но Володя, даже не глядя на неё, кажется, всё понимал и просто ждал, когда она сама заговорит.
— И что это значит?
— Они не убивали друг друга, — сказал он уверенно, размышляя с холодной логикой человека, который привык анализировать ситуацию, прежде чем действовать. — Даже если были в темноте. Но тогда встаёт другой вопрос: кто их убил? Маловероятно, что это сделал Разумовский. Кто был там?
— Да... — протянула Аня, но слова застряли в горле, потому что сказать правду она не могла, а врать не умела, и единственное, что оставалось, уйти от ответа. — Но тогда что там произошло?
— Кто знает, — Володя пожал плечами, но в этом небрежном и равнодушном жесте на самом деле скрывался живой, острый ум, который уже строил версии и отбрасывал их одну за другой. — Макс выжил, сбежал.
— Может, его можно найти и узнать подробности? — спросила она, хотя сама не верила в то, что предлагала, но нужно было что-то сказать, чтобы отвести подозрения, которые, как ей казалось, уже начали формироваться в голове Володи.
— Я не смогу его найти, — ответил мужчина ровно и спокойно, ни капли не сожалея о том, что это не было в его силах. — Да и вряд ли мы что-то узнаем. Тебе же известно, что Айра и его люди охотились на Чумного Доктора? — он повернул голову и посмотрел на неё в упор, от чего ей захотелось отвести глаза, но она сдержалась. — Что-то мне подсказывает, что этот убийца был там. Босс группировки и половина его людей в одном месте — Чумной Доктор вряд ли упустил бы такой шанс. Если я правильно понял, он не убивает обычных людей.
— Возможно, — кивнула она и выдохнула от облегчения, что он пришёл к этой версии, а не к той, которая могла бы выдать Серёжу, — но мы этого не узнаем.
Проценко был близок к правде, но эта правда, если он продолжит копать, могла привести его туда, куда ей совсем не хотелось его вести.
— Видимо, это дело так и оставят в таком виде, — сказал он, хрустнув шеей, и посмотрел прямо.
Они подошли к жилому зданию, где была е квартира. Аня остановилась у подъезда, понимая, что сейчас, в этот момент перед расставанием, она должна сказать что-то важное, то, что давно вертелось на языке, но никак не выходило наружу.
— Слушай, Володь, — начала она, глядя на его профиль, освещённый светом уличного фонаря, — может, всё-таки зайдёшь к моему отцу? Он ведь...
— Зачем? — он её резко и почти грубо перебил, но в этом прозвучала защитная реакция, когда речь заходила о прошлом, о том, что он предпочёл бы забыть.
— Ты ведь ему как сын, — тихо сказала Аня дрогнувшим голосом, потому что знала, как тяжело ему это слышать, и как тяжело её отцу каждый раз, когда он думал о том, что могло бы быть, если бы Володя не свернул тогда не туда.
— У него есть сын, — Володя невесело усмехнулся.
— А ты второй сын, — не сдавалась она, проявляя свою упрямость всякий раз, когда чувствовала, что должна достучаться. — Непослушный сын. А мне как второй брат.
— Брат? — он повернулся к ней с усмешкой, но в его карих глазах мелькнуло что-то, похожее на удивление, смешанное с забытой теплотой. — Я уж было подумал, что нравлюсь тебе.
Она улыбнулась, не став отвечать на эту провокацию, и спросила:
— И куда ты теперь?
— Остаюсь в Питере, нужно разгребать последствия того, что Айра натворил, — он помолчал, глядя куда-то в сторону, на снег, и добавил, усмехнувшись краем губ: — Идиотская ситуация. И как только этот псих на такое решился...
— Чумной Доктор убивает людей, — заметила она, поджав губы.
— Верно, убивает, — кивнул Володя, доставая новую сигарету и прикуривая её от зажигалки. Этот человек давно перестал искать оправдания своим действиям и действиям других. — Кровожадно убивает, ему нравится убивать. Делает это красиво, тихо, без следов...
— Как думаешь, его поймают? — спросила она, глядя на дым, который поднимался вверх и растворялся в темноте.
— Рано или поздно поймают, — выдохнул Володя, выпуская струю дыма в серое, низкое небо. — Он не всегда будет побеждать. Такова природа злодея, — он помолчал, затянулся ещё раз, а потом посмотрел на неё в упор, от чего Аня почувствовала себя неуютно. — Ты хорошо знаешь своего богатого друга?
— А что? — она подняла бровь, стараясь, чтобы голос звучал как обычно, хотя внутри всё оборвалось.
— Ты совсем не учишься на своих ошибках, — сказал он, выпуская дым вверх и глядя на неё сквозь полуприкрытые веки. — Доверяешь всем и вся. Личность Чумного Доктора неизвестна. Какова вероятность, что твой др...
— Володя, нет, замолчи! — перебила она, чувствуя, как её лицо заливала краска гнева и страха одновременно. — Я не хочу и не буду подозревать Серёжу.
Он посмотрел на неё долгим взглядом карих глаз и кивнул, принимая её слова, но не соглашаясь с ними. Ничего не комментируя, развернулся и медленно пошёл прочь, растворившись в темноте и снежной круговерти.
— Увидимся, Анютка, — бросил он через плечо и пошёл дальше по улице.
Аня, выкинув его слова из головы с усилием, на которое только была способна, зашла в подъезд и поднялась на лифте. Оказавшись в пустой квартире, скинула куртку прямо на пол и прошла на кухню, чтобы выпить стакан воды. Глядя на свои дрожащие пальцы, она пошла в душ, надеясь, что горячая вода смоет не только усталость, но и те тревожные мысли, которые Володя посеял в её голове своими подозрениями. После, лёжа в кровати и глядя на падающий за окном снег, она долго не могла уснуть, перебирая в памяти его слова, его голос, его взгляд, и чувствуя, как внутри неё, где-то глубоко, зарождалось сомнение, которое она тут же гасила, потому что не могла, не хотела, не имела права подозревать Серёжу в том, в чём Володя предлагал его подозревать. В конце концов, устав бороться с собственными мыслями, она провалилась в тяжёлый, беспокойный сон.
Где-то далеко, на другом конце города, а может, и за его пределами, в самолёте, улетавшем в другую страну, Максим, выживший и сбежавший из той ночи, смотрел в иллюминатор на огни уходящего Петербурга и молчал, потому что говорить ему было не о чем. Он видел то, чего не должен был видеть, и знал то, чего не должен был знать, и если бы он заговорил, то никто бы ему не поверил, а тот, кто смог заставить его замолчать навсегда, уже доказал, что не остановится ни перед чем, чтобы сохранить свою тайну.