Episode 31
Входная дверь щёлкнула замком где-то за полночь. Виктория, сидевшая на кухне с давно остывшим чаем в кружке, сразу услышала этот звук, и у неё внутри, наконец, отпустило то, что сжимало грудь последние несколько часов, с тех самых пор, как муж, позвонив, сказал только: «Выезжаем». Женщина осталась одна, потому что сын был где-то в городе, а Аня на работе. Она включила телевизор и, увидев новости прямо с места происшествия, сразу выключила, потому что смотреть на то, как полицейские машины окружали башню Разумовского, было выше её сил.
Виктория не бросилась к двери и не стала задавать вопросы с порога, потому что за столько лет совместной жизни она уже научилась ждать, что Александр расскажет всё сам, когда будет готов. Сейчас же ей нужно было только одно: увидеть его и убедиться, что всё кончилось. Работа мужа всегда её напрягала, но она понимала, что там было его место до поры до времени.
Александр вошёл в прихожую и снял пальто, повесив его на вешалку с тяжёлым, но облегчённым выдохом. Виктория наконец встала из-за стола и вышла в коридор, останавливаясь в проходе.
— Ну вот и всё, — сказал он, поднимая на неё глаза, в которых не было ни торжества, ни облегчения.
Виктория ничего не ответила, только подошла ближе и положила ладонь ему на грудь, а потом обняла. Саша видел смерти людей, преступников, которые не намеревались сдаваться и раскаиваться, и за которые его душа иногда болела. Он смотрел на мир другими глазами и верил, что каждый человек был достоин прощения, если искренне раскается и изменится, и в своей жизни он встречал такие моменты.
— Садись, — сказала Виктория, беря его за руку и ведя на кухню, где на столе стояла тарелка с ужином и чайник, который она, услышав шаги в коридоре, успела включить заново. — Я сейчас чай налью.
Александр опустился на стул, и его плечи, которые он, сам того не замечая, держал напряжёнными все эти дни, наконец опустились, и он позволил себе откинуться на спинку стула.
— Аня оказалась права насчёт Серёжи, — начал говорить Александр, взяв ложку, но пока не начиная есть. — Без него полиция бы не справилась.
— Вы всех взяли? — спросила она, садясь напротив и не скрывая своё волнение.
— Есть погибшие, — сказал мужчина тихим и слегка надломленным голосом, который всегда прорывался во время таких обсуждений. — Сам Айра... Арсений жив, но я пока с ним не говорил. Будет допрос, а потом суд. Он уже нанял адвоката.
— Они знали, что Серёжа Разумовский нам помогал, поэтому они пришли к нему? — Виктория знала о нём только информацию из интернета и то, что говорила о нём Аня с горящими глазами и искренностью. — Он не пострадал?
— Нет, лёгкое потрясение, — Александр качнул головой, наконец-то начиная есть приготовленный женой ужин. — Он дал показания сразу, и мы остановились на том, что там была перестрелка. Может паника, выключенный свет, сигнализация...
— Так кто же такой «Айра Гейнс»?
— Человек, ослеплённый ненавистью и гордостью, — ответил Александр, и в его голосе проскочила скорбь. — Я хотел бы с ним поговорить. Его душа замкнута в грехе и порочном кругу, как и души всех преступников. Может ему стоит услышать какие-то слова.
— Думаешь, он раскается?
— Всё возможно, — Александр и сам не знал ответ на этот вопрос, но имел веру.
Мужчина взял кружку с горячим чаем и сделал глоток. Виктория только молча подвинула к нему тарелку с варениками с картошкой.
— Может и правда приглашу Сергея на чай, как обещал, — он не собирался навязывать свою благодарность, но всё же вклад от Разумовского был весомый, даже слишком.
— Пригласи, — кивнула Виктория и слегка улыбнулась. — Аня будет рада.
Александр посмотрел на неё и, подумав ещё пару секунд, кивнул. Он всегда платил по счетам и не мог не поблагодарить того, кто помог в трудную минуту. Хоть ситуация с бандой и была окончена, но в городе до сих пор оставался тот, кто действуя своими, непонятными ни полиции, ни простым людям методами, продолжал держать в страхе тех, кто, по его мнению, заслуживал наказания, и чья тень, казалось, стала такой же неотъемлемой частью петербургских улиц. И пока Чумной Доктор оставался на свободе, Александр, закрыв одно дело, не мог позволить себе расслабиться полностью.
— Пойду, приму душ, — сказал он, поднимаясь из-за стола, и, проходя мимо, на секунду задержался, коснувшись рукой её плеча.
— Иди, — ответила она, и, когда он вышел, осталась сидеть на кухне.
***
Володя набрал номер, когда уже сидел на диване в съёмной квартире в одном из жилых центральных районов. Он смотрел в потолок и слушал, как за окном шумели редкие машины. Человек на той стороне ответил после второго гудка, быстро, будто ждал.
— Ну? — спросил женский голос, и в этом одном слове, произнесённом мягким акцентом, было всё: и тревога, и нетерпение.
— Всё, — ответил он ровно, с облегчением и одновременно с какой-то усталостью, а потом перевёл взгляд на зеркало на стене, смотря на своё отражение. Он не переоделся после того, как ходил в полицейский участок, чтобы сдать банду, те же чёрные штаны, водолазка и куртка. — Айру арестовали, остальных или положили, или они сами себя положили, короче, неважно.
— Неважно? — переспросила женщина, и он услышал, как она усмехнулась. — Ты сдал их, Володя, и теперь сидишь и думаешь, правильно ли поступил.
Проценко промолчал, потому что она была права, потому что он думал об этом, хотя знал, что другого выхода не было. Айра, с которым он был близок достаточно лет, стал тем, кого он больше не узнавал: слишком много крови, много шума, много риска для тех, кто не был в этом замешан. Володя помнил, как они начинали, а потом пошли деньги, связи, власть, и он смотрел, как Айра, тот самый Арсений, которого он когда-то вытаскивал из передряг, превращался в того, кого он сам бы застрелил, не задумываясь, если бы тот встал у него на пути. И в эту ночь, когда они пошли на Разумовского, когда Володя понял, что Айра готов убить всех, кто мешал, не разбирая, где свои, где чужие, он сделал выбор. И он поступил правильно.
— Он бы нас всех положил, — сказал Володя в телефон и поднялся с дивана, подходя к окнам. — Не сейчас, так через год, через два. Он уже не видел, где кончается дело и начинается его собственная, больная хотелка. И те, кто погиб в башне Разумовского... Они сами себя перестреляли в темноте, так сказала полиция, и так оно и останется.
На той стороне молчали несколько секунд, и он слышал, как она дышала в трубку, ровно, спокойно, потому что всегда знала подробности, и Володя всегда ей их давал.
— Перестреляли? Темнота их напугать не могла.
— У меня есть некоторые мысли насчёт этого, но пока я тебя посвящать в них не буду, — туманно и в то же время честно ответил Володя.
— Хорошо. А ты как? — спросила она, и в её голосе, тихом и твёрдом, не было жалости, только понимание.
— Я ещё в Питере, надо переждать, пока уляжется.
— Долго?
— Не знаю, — честно ответил Володя. — Месяц или два. Нашим я сообщу, чтобы не лезли в проблемы.
— Ты это скажи Герману, этот малыш в свои детские годы лезет во взрослые дела.
— Скажи, что я его в детдом обратно отдам, если тебя слушать не будет, — хмыкнул Проценко, но на губах появилась мягкая улыбка.
Повисла короткая пауза. Женщина на той стороне тихо хмыкнула, а потом в её голосе послышалось улыбка.
— Катя нарисовала тебя. С пистолетом.
— Серьёзно? — Володя усмехнулся, представив этот рисунок, большой, нелепый, с каракулями вместо лица и чёрным пятном в руке. — Хоть похоже?
— Как две капли: глаза большие, волосы дыбом и яркая улыбка.
— Повесь на холодильник. Я приеду, посмотрю.
— Приезжай и звони, когда сможешь.
— Обязательно.
Она отключилась первой, а Володя ещё несколько секунд смотрел на потухший экран, на котором горело имя её контакта, потом бросил телефон на диван, откинулся на спинку и закрыл глаза. В квартире было тихо, только батарея гудела где-то за стеной, да за окном моросил холодный дождь.
***
Утро того дня, когда новости о поимке банды Айры Гейнса облетели все каналы, началось для Ани с телефонного звонка, который раздался в тот момент, когда она, только проснувшись, лежала в постели и смотрела в потолок.
— Анечка, — голос мамы в трубке звучал тихо, в нём была сдержанная усталость, которая появлялась, когда тяжёлые дни прошли и можно выдохнуть, но не забывается, что за этой победой стояли чужие жизни, и что радоваться, когда кто-то умер, даже если этот кто-то был преступником, было бездушно. — Их всех арестовали, и тех, кто в башню вломился, и тех, кто в гостинице прятался.
— Мам, — Аня села на кровати, чувствуя, как сердце забилось быстрее, но не от тревоги, а от того самого, долгожданного облегчения. — Это правда? Совсем всё?
— Правда, доченька. Отец вчера поздно вернулся, сказал, что всех арестовали. Суд будет через пару дней или неделю, закрытый, но, Слава Богу, уже можно вздохнуть свободнее.
«Слава Богу» — эти слова, произнесённые матерью тихо, почти шёпотом, Аня услышала особенно отчётливо, потому что знала: для её родителей, которые каждое воскресенье ходили в церковь и молились за всех, кто был в опасности, эта победа была не просто торжеством закона, а милостью.
— Ты к нам сегодня? — спросила мама. — Я пирог с яблоками испеку.
— Я сегодня Серёже хотела позвонить и зайти к нему, — ответила Аня, и, услышав, как мама на той стороне замолчала, добавила быстро, чтобы она не подумала чего-то, чего не было: — Он же пережил нападение. Мне надо проведать его, убедиться, что всё в порядке. А вечером приеду.
— Хорошо, доченька, — сказала Виктория, и в этом коротком слове послышалась мягкая уступчивость, которая появлялась у неё, когда речь заходила о Сергее Разумовском. — Передавай ему привет.
Аня, не ожидавшая такого поворота, на секунду замерла, а потом, чувствуя, как в груди разлилось какое-то тёплое, почти детское счастье, когда родители принимали то, что ей дорого, улыбнулась.
— Обязательно передам, мам. И спасибо.
***
В башне «Vmeste», на верхнем этаже, где панорамные окна открывали вид на серый Петербург, Разумовский сидел на диване в своей привычной позе — поджав ноги, укутанный в плед, — и смотрел на экран телевизора, где диктор, сдерживая профессиональное волнение, зачитывал последние новости: задержание банды, назначение даты суда, имена и те самые, не подлежащие разглашению детали перестрелки в собственной башне, которые следствие, так и не найдя другого объяснения, списало на панику и беспорядочную стрельбу в темноте. Он слушал эти слова, произнесённые ровным голосом, и чувствовал, как внутри, где-то под рёбрами, медленно, тяжело ворочалось что-то, чему он не мог дать названия. Не страх, не стыд, не облегчение, а что-то другое, что появлялось всякий раз, когда он, оставаясь один после того, как Птица забирал контроль, пытался собрать по кусочкам то, что произошло, и понимал, что некоторые кусочки никогда не сложатся в картину, которую можно было бы объяснить простыми, человеческими словами.
«Множественные переломы костей», — повторил он про себя, когда диктор, перечисляя травмы, обнаруженные на телах убитых, назвал эту цифру — такую, которая не укладывалась в версию о беспорядочной стрельбе, но которую никто, кроме него, не мог поставить под сомнение, потому что выжившие молчали, а те, кто мог бы рассказать правду, лежали в морге с переломанными рёбрами и раздавленными грудными клетками.
Пульт, который он держал в руке, выскользнул из пальцев и с глухим стуком упал на пол. Серёжа, вздрогнув от этого звука, закрыл лицо ладонями. Он не плакал, потому что то, что сделал Птица, нельзя было оплакать, можно было только принять, как принимал то, что внутри него жил кто-то, кто не знал жалости, и что этот кто-то, возможно, прав.
Телефон завибрировал, вырывая его из этой тяжёлой, вязкой тишины, и Серёжа, опустив руки, посмотрел на экран, где высветилось имя. Этот звонок он, сам того не замечая, ждал всё это утро, и, нажав на зелёную кнопку, поднёс трубку к уху.
— Привет, Серёж. Слышал новости?
— Да, слышал, — ответил он неуверенно, потому что Аня, помолчав секунду, сразу спросила.
— Что-то голос не больно-то здоровый. Ты в порядке?
Она сидела за столом на своей кухне с кружкой кофе, который она отодвинула в сторону, потому что не смогла проигнорировать надломленный и сухой голос Серёжи.
— Да, в порядке… Просто устал, — ответил Серёжа так же тихо, откидываясь на спинку дивана.
— Так отдохни, пожалуйста… Не хочу, чтобы ты снова заболел, — попросила-приказала Аня с тревогой в голосе.
— Нет, не в этом дело… — он запнулся, подбирая слова. — Я не физически устал, скорее морально. Чувствую себя полностью истощённым.
Она опустила глаза в кружку, понимая, что он, наверное, сейчас сидел на диване и смотрел в окно уставшим взглядом, а она просто задавала вопросы, на которые он сам не знал ответов.
— Серёж, я могу как-нибудь помочь? Может, встретимся? Если хочешь, конечно.
— Да, я был бы не против, — пересилив себя, Серёжа соглашался на то, чего, наверное, боялся, но чего хотел больше всего на свете.
— Я приеду к тебе ближе к вечеру, хорошо?
— Да, конечно.
***
Валерий Николаевич, сидевший за своим столом, который он занимал больше десяти лет — с тех самых пор, когда редакция только переехала в это здание на Обуховской площади — медленно и неторопливо складывал в картонную коробку свои немногочисленные вещи. В каждом его движении чувствовалось спокойствие человека, который знал, что всему приходил свой черёд, и что сейчас настало время уступить место тем, кому ещё только предстояло писать истории и сенсации.
Лера стояла у своего стола с видом человека, который не привык показывать то, что творилось у него внутри, взяла кружку с остывшим кофе и продолжила наблюдать за пожилым коллегой.
— Ну что, Валерий Николаевич, — произнёс Артём, подходя к его столу и останавливаясь в нерешительности, потому что нужно сказать что-то правильное, чтобы слова не казались слишком пафосными, или, наоборот, слишком пустыми. — Отдыхать теперь пойдёте? Внучку нянчить?
— Внучка уже большая, — Валерий Николаевич поднял голову и, поправив очки, посмотрел на Артёма с чуть насмешливой улыбкой, которая всегда появлялась у него, когда он видел, как молодые журналисты, полные азарта и нетерпения, пытались найти слова, которых у них, по сути, ещё и не было. — Сама меня нянчить будет, если время найдёт.
— Найдёт, — сказала Аня, которая подошла к его столу. — Найдёт время, и будет вам спасибо говорить, что вы столько лет работали, а теперь наконец-то можете отдохнуть.
— Спасибо, Анечка, — ответил Валерий Николаевич таким голосом, что Ане показалось, что в глазах защипало. — Мне здесь тоже спасибо сказать есть за что.
В этот момент дверь кабинета Соколова приоткрылась, и сам Кирилл Иванович в неизменном тёмном костюме, который в свете серого утра казался ещё более строгим, чем обычно, вышел в общий зал и остановился на пороге, наблюдая за тем, как Валерий Николаевич, закончив с коробкой, поднялся из-за стола.
— Валерий Николаевич, — Соколов подошёл к нему и, протянув руку, пожал его ладонь крепкой хваткой. — Спасибо вам за работу.
— Спасибо и вам, Кирилл Иванович, — ответил Валерий Николаевич, и, подняв коробку с вещами, которую Артём тут же попытался забрать у него из рук, мягко, но твёрдо покачал головой, давая понять, что последние свои вещи он понесёт сам. — Я тут всё, кажется, собрал. Если что забыл, дайте знать, забегу.
— Забегайте, — Лера позволила себе улыбнуться.
— Обязательно зайду.
Валерий Николаевич подошёл к двери и обернулся, чтобы в последний раз посмотреть на свой стол, который уже через несколько часов займёт кто-то другой. Когда дверь за ним закрылась, в редакции повисла непривычная тишина, которую никто не решался нарушить.
— Ладно, — Артём первым нарушил тишину. — Работаем, что ли, а то Кирилл Иванович сейчас выйдет и устроит нам разгон за простой.
Лера фыркнула и первая ушла к своему столу. Аня, проводив взглядом закрывшуюся дверь, медленно подошла к своему столу и, прежде чем сесть, бросила быстрый, почти незаметный взгляд в сторону кабинета Соколова, который, вернувшись к себе, уже сидел за своим столом. Валерий Николаевич оставил здесь не громкие заголовки, не сенсации, которые забываются через неделю, а просто память о том, что он был.
***
К шести вечера город уже погружался в сумерки, зажигались фонари, и воздух становился колючим, пробираясь под воротники курток и заставляя редких прохожих ускоряться, чтобы быстрее дойти до дома. Тима сидел на лавочке возле бара, старого заведения на первом этаже жилого дома, и смотрел на дорогу, где в свете фонарей кружились редкие снежинки. В руке он держал бутылку тёмного пива, которую почти не пил, просто держал, чтобы занять руки, чтобы не щёлкать зажигалкой впустую.
Вова Нестеренко подошёл через десять минут, одетый в обычную тёмную куртку, накинутой поверх простой футболки с длинным рукавом, которая скрывала шрам на левом предплечье, оставшийся после драки в порту, о которой он никогда толком не рассказывал полностью. Светлые, коротко стриженные волосы отросли на затылке ровно настолько, чтобы не нарушать привычную с флота дисциплину, но уже не топорщились ёжиком, а лежали чуть неровно. Он не поздоровался, просто кивнул и сел рядом, вытянув ноги и прислонившись спиной к спинке лавочки, а его голубые глаза, светлые и блеклые быстро обежали пустынную улицу прежде, чем остановиться на фонаре напротив.
— Слышал, — сказал он, доставая из кармана пачку сигарет и прикуривая, прикрывая огонёк зажигалки ладонью от ветра. — Банду ту взяли. Айру этого.
Тима кивнул, отпил пива и поморщился. Чёрт, взял не тот сорт, горький, невкусный, но пришлось пить. Он поставил бутылку на лавочку рядом с собой и вытер губы тыльной стороной ладони.
— Ага, отец вернулся за полночь, сказал, что всё кончено. Башню Разумовского окружили, половину положили на месте, остальных вывели.
— Разумовского? — Вова повернул голову, и его взгляд, обычно настороженный, стал чуть внимательнее, почти цепким. — Это тот самый? Сеть его, «Vmeste»?
— Ну да, — Тима пожал плечами, пытаясь изобразить равнодушие, но у него плохо получалось, потому что голос дрогнул, и он сам это заметил. — Миллиардер. Детдомовец. Анька с ним познакомилась ещё летом, когда Соколов на мероприятие отправил. Сейчас, говорит, дружат.
— Дружат, — повторил Вова без выражения, выпуская дым через нос, и в этом коротком, ничего не значащем слове Тиме послышалось что-то такое, от чего захотелось встать и уйти, но он сдержался. — Ага.
— Что «ага»? — спросил Тима, покосившись на друга. — Говори прямо, не темни, блять.
— Ничего, — ответил мужчина, затянулся и, прищурившись, посмотрел на фонарь, висящий над их головами. — Просто богатые обычно не дружат с теми, кто ниже статусом. У них свои игры.
— Анька не ниже статусом, — огрызнулся Тима и тут же понял, что защищать сестру перед другом, который не сказал ничего обидного, глупо, но внутри всё равно поднялась какая-то глухая, неуправляемая волна раздражения. — Она просто... Добрая. Ко всем лезет.
— Это не лезет, — поправил его Вова спокойно, выдыхая дым вверх. — Это забота. Разница есть.
Тима хмыкнул, но спорить не стал, потому что знал, что Вова прав. Его всегда была такой: тянулась к тем, кому плохо, не думая о последствиях, не взвешивая риски, не считая, во что ей это может обойтись.
— Замёрз я что-то, — сказал Тима, потирая шею, и поднялся. — Пойдём внутрь, возьмём по кофе.
Вова затушил сигарету о край урны и, не глядя, кинул окурок внутрь, после чего они оба направились к входу в бар. Тима выбрал столик у окна, откуда было видно улицу. Они сели друг напротив друга, сняв куртки и повесив их на спинки стульев.
— Два пива, кофе и бутылку светлого, — сказал Тима подошедшей официантке, женщине лет пятидесяти с усталым лицом, которая даже не записала заказ, в просто кивнула и ушла, зная, что они закажут, потому что сидели здесь уже не раз. — Как смена? — спросил Тима, когда официантка скрылась за стойкой, не скрывая усталость, которую не мог спрятать в компании старых знакомых.
— Нормально, — Нестеренко пожал плечами, не привыкший жаловаться и не желающий начинать, даже если внутри всё кипело. — Мужик один в торговом зале устроил скандал, пришлось выводить. Потом писал объяснительную полчаса.
— Скукота, — усмехнулся Тима не то грустно, не то весело, но в этом было всё его отношение к работе Володи, к его прошлому, к тому, как жизнь развернулась не туда, куда должна была.
— Скукота, — Вова тихо согласился.
Они замолчали, глядя друг на друга через стол. Официантка принесла заказ, поставила две бутылке пива на стол вместе с двумя мокрыми бокалами и две чашки чёрного кофе. Тима разлил пиво по бокалам, подвинул один к Володе, который взял его, но пить не стал, только держал в руке и смотрел куда-то в сторону, на улицу.
— Аня там как? — спросил Вова, отвлекаясь от своих мыслей, не выказывая особого любопытства, скорее это была привычная и механическая вежливость человека, который не умел говорить о чувствах, но пытался.
— Нормально, — Тима сделал глоток пива и поморщился. — Всё бегает куда-то, работает, радуется жизни.
Вова кивнул, но ничего не ответил. У него внутри промелькнуло что-то, похожее на зависть, но не к деньгам, не к успехам, а к той лёгкости, с которой Аня жила на этом свете, не обременённая тем, что тянуло его ко дну.
— Ты её береги.
Тима посмотрел на него внимательнее, пытаясь понять, что скрывалось за этими словами, но лицо Володи, как всегда, было непроницаемым.
— Она взрослая, сама за себя постоять может, но я всё равно слежу, конечно.
— А с этим... с Разумовским, — Вова запнулся на имени, и Тима заметил, как его челюсть напряглась. — Ты же знаешь, кто он?
— Богатый мужик, — пожал плечами Тима, стараясь, чтобы голос звучал беззаботно, хотя внутри всё сжималось от одной только мысли о том, что этот человек, с его деньгами и связями, крутился где-то рядом с его сестрой. — Социальную сеть придумал. Аня говорит, он хороший.
— Все они хорошие, пока ты не узнаешь их поближе, — Вова наконец отпил пиво, и Тима невольно прислушался, потому что он хорошо знал, о чём говорил. — Я таких повидал. Снаружи — белые и пушистые, а внутри... — он не договорил и махнул рукой.
Тима, глядя на него, почувствовал, как по спине пробежал холодок, но не от холода, а от того, что Вова, обычно такой сдержанный и молчаливый, вдруг заговорил о том, о чём никогда не говорил.
— Ты про того, кого... — начал было Тима, но запнулся, не зная, как закончить фразу, чтобы не задеть и не открыть ту дверь, которую Вова держал запертой несколько лет.
— Неважно, — жёстко оборвал его Вова, что Тима сразу понял, лучше не лезть. — Главное, чтобы она не пострадала. А, если этот Разумовский что-то выкинет, скажи, я помогу.
Тима хотел спросить, чем он, охранник в торговом центре, мог помочь против миллиардера с его связями и деньгами, но посмотрел на Вову и понял, что спрашивать бессмысленно. Майоров лишь кивнул и благодарить вслух не стал.
— А что с той бандой? — спросил Вова, возвращаясь к началу разговора. — Говорят, там перестрелка была. В новостях сказали, что они сами себя поубивали в панике.
— В новостях много чего говорят, — отозвался Тима, отодвигая пустой бокал. — Отец детали не рассказывает. Сказал только, что всё кончено, и Разумовский жив. А остальное — не наше дело.
Мрачное и настороженное лицо Владимира стало ещё замкнутее.
— Не наше, — согласился он. — И всё равно странно.
— Что странно?
— Да всё, — Вова отставил бокал и потянулся за сигаретами, но вспомнил, что в помещении курить нельзя, и убрал пачку обратно в карман. — Как они вообще до него дошли? Он же гений, у него защита. А они — банда, пусть и с связями. Неужели сами?
Тима задумался. Он не думал об этом раньше — слишком был занят переживаниями за отца и Аню. Но сейчас, когда Вова спросил, в голове что-то щёлкнуло, и он почувствовал, как внутри родилось глухое, неприятное беспокойство.
— Ты о чём?
— О том, что в этой истории что-то не так, — ответил Нестеренко, не скрывая напряжение в голосе. — Их там положили половину. Говорят, в темноте перестреляли друг друга, но ведь эти ребята не первый год в деле, они бы не стали палить наугад.
— Думаешь, кто-то ещё был?
Вова пожал плечами, не отвечая. Его взгляд снова ушёл в сторону. Тима понял, что он не собирался развивать эту тему. Нестеренко никогда не говорил лишнего, а если и говорил, то только то, в чём был уверен, а в этой истории уверенности не было.
— Ты сегодня какой-то... — начал Тима, подбирая слово, — задумчивый. Случилось что?
Вова, не оборачиваясь, ответил:
— Просто думаю о том, что Чумной Доктор до сих пор на свободе. И что этот Разумовский оказался в центре такого дерьма.
— И что? — не понял Тима.
— Ничего, — Вова взял со стола чашку с остывшим кофе и отпил. — Просто всё это как-то связано. Я чувствую.
Они замолчали на несколько минут, думая о своём.
— Ладно, — сказал Тима, поднимаясь и натягивая куртку. — Пойду, пока совсем не замёрз.
Они вышли на улицу, и холодный ветер, ударивший в лицо, заставил их прищуриться и запахнуться в куртки. Вова, достав из кармана сигарету, прикурил. В его жёстком и сосредоточенном профиле было что-то от «старой фотографии», всё ещё хранившей следы того, кем он был когда-то — до той ситуации в порту, до увольнения с флота, до всего.
— Давай, бывай, Вов, — сказал Тима, засунув руки в карманы.
— Давай.
Вова, развернувшись, медленно пошёл в сторону станции метро, не оборачиваясь. Тима, постояв ещё минуту, глядя ему вслед, направился к родительскому дому, думая о том, что, наверное, Вова прав. Этот мир слишком жесток, чтобы верить в хорошее, и слишком грязен, чтобы надеяться на чистоту, и что единственное, что остаётся — это быть рядом.