Сосновый Бор

Рома уже не помнил, как давно он бесцельно бродил по окраинам Соснового Бора, по всем тем знакомым местам, в которых когда-то отражался светлый луч его детства...

Сейчас здесь уже было не видать ни единого проблеска чего-то светлого и внушающего надежду. Вечная тьма. Любимые места стали теперь неузнаваемыми и будто бы чужими в этом мраке. Единственным источником света были луна, похожая на гнилое яблоко, и острые звезды, недобро поблескивающие на ночном покрывале темного бархата.

Ромка чувствовал себя обескровленным, раздавленным и выжатым. Всё вокруг фальшивое... И лес, и река, и озеро, и вся эта тишина... Хотя, какая еще тишина? Всё вокруг шепчет. Смеется. Зовет. Плачет. Насмехается. Ревёт.

Грудь сдавливала неведомая сила, сердце стучало неровно, дыхание сбивалось и было рваным. На языке присутствовал металлический привкус и мерзкое послевкусие сырой зайчатины, а в горле пересохло. Тело Ромки покрыл липкий холодный пот, и парня бросало то в жар, то в холод, когда он всё больше перебирал всевозможные мысли.

...пусто. Совсем пусто. Я же дышу, да? Сердце бьётся? Бьется. Душно.

Они смотрели, они ждали... Ворон — он же знал, что всё сорвётся. Знал и молчал. Лис усмехнётся, я уже слышу его усмешку. Ассоль светилась... светилась, как будто это ей всё в радость, её власть... да что я вообще тут делаю?!

Нет, я не хочу. Не хочу. Не буду. Никто не вправе решать за меня. Я не кукла. Я не... не...

Ромка рухнул на землю и весь сжался. Он чувствовал себя, как загнанный в угол зверек. Он был вынужден дожидаться своего часа, ведь... другого выхода не было?

В голове гудели слова Ворона:

"...но, если мы ничего не сделаем, ты всё равно здесь останешься. Только уже в маске".

И правда всё равно останусь?.. Неужели финал один? Нет... я не позволю...

Шёпот и прочие лесные звуки стали громче. Они обострялись и всё с новой силой долбили по вискам, проникали внутрь и окутывали не только разум, но и всё Ромкино тело.

Только шум. Вечный шум. Лес шепчет, река хохочет, ветки трещат — будто они все говорят обо мне. Обо мне, обо мне, обо мне... Да замолчите же вы! Замолчите! Замолчите!!

Тучи сгущались. Рома бросил взгляд в сторону соснового леса.

А она стоит. Стоит, ждёт. Ждёт меня. Из века в век ждёт... чтобы я упал. Чтобы я...

Он не собирался мириться с тем, что должен стать жертвой. Но чувство безысходности не давало покоя: душило своими петлями и стягивало грудь. Горькое осознание, что ничего нельзя было изменить, перевешивало пустые надежды. Или... всё-таки можно спастись?

Внутри что-то сорвалось и со свистом полетело вниз.

Убить. Вот и всё.

Просто взять — и убить её. Разжать эту петлю. задушить, разорвать, сломать.

И тишина. И всё кончится. Всё кончится...

Гром. В глазах мерцало. Кто-то отвратительно играл на расстроенной скрипке и терзал её порванные струны. Зрачки расширились. Рома судорожно сжимал кулаки. Челюсть сводило, зубы трещали. Он залился неестественным хохотом.

Да. Да! Я не их хранитель. Я не их раб. Я не их волчонок. я... Я человек. последний человек здесь. И я докажу это.

Ассоль. Ассоль!! Я иду. Слышишь? Я иду...

Закапали первые капли — и небо сразу обрушилось проливным дождём. Рома поднялся и рванул в сторону леса, сразу споткнувшись и с грохотом упав на землю. Грязь в рот, камни в колени. Он встал и побежал снова.

Бежал — и ничего не видел. Перед глазами всё прыгало серыми вспышками, дыхание рвалось клочьями. Он спотыкался и падал почти на каждом шагу. Снова упал — лицом в холодную жижу, хрипя и давясь мокрой землёй. До чего же жалким был его вид: грязь в волосах, кровь на губах. Он захрипел, плюнул и пополз вперёд. Оперся о дерево, встал — и опять побежал, шатаясь. Ноги цеплялись о корни, ветки били по лицу, будто когти. Грудь разрывало от боли, сердце колотилось так, что, казалось, оно вот-вот выскочит наружу.

В голове звенело: беги, беги, беги!

Где-то внутри всё оборвалось, и бег уже не принадлежал ему самому. Ноги выбивали рваный ритм по размякшей земле. Руки цеплялись за воздух, как будто Рома мог схватиться за него и удержаться. В ушах грохотала кровь.

Дождь барабанил по голове, будто кто-то смеялся и хлопал в ладоши. Лес растягивался, тянулся, казался бесконечным. Каждый ствол деревьев будто двигался ближе, склонялся, подталкивал его вперёд.

"Убить её... задушить... чтоб не мучила... чтоб всё кончилось...", — мысль колотилась, сбивалась, превращалась в обрывки слов, которые он сам шептал сквозь зубы.

Дышать стало невозможно. Лёгкие рвало изнутри, дыхание заходилось всхлипами, как у загнанного зверя. Губы горели солью, а рот полнился железным привкусом крови — он не заметил, как прикусил язык.

Вдруг показалось, что кто-то идёт рядом. Чьи-то шаги, чьи-то тени, силуэты в масках — мелькали между деревьями, то сбоку, то сзади.

Рома огрызнулся вслух:

— Уйдите! УЙДИТЕ!

И сразу понял — это он кричит не на них. Он кричит на сам Лес.

Ноги сами вынесли его к заброшенному лагерю. Он, не соображая, куда бежит, вцепился в ржавый забор, перевалился через него и с грохотом рухнул на землю. Поднялся, шатаясь, и снова бросился вперёд — туда, где среди чёрных, обугленных стволов пряталась мёртвая поляна, на которой ничего не росло.

Он вывалился на неё, весь в грязи, дрожащий, с ободранными руками. Дождь смыл с него всё человеческое, оставив только рваное дыхание и пустые глаза.

И тогда он увидел её.

Ассоль стояла на мертвой поляне, а дождь как будто её не касался. Тонкая, бледная, с мокрыми волосами, которые стекали по платью. Она смотрела на него так, будто знала, что он придёт. Будто ждала.

В Роме всё сжалось, и вместо слов вырвался рык. Он рванулся вперёд, сбивая девушку с места. Они рухнули, и Рома прижал Ассоль к мокрой земле, вцепившись в горло девушки. Пальцы дрожали, но сжимали всё крепче, с каждым вдохом и каждым рывком его груди.

Сдохни же ты!! Сдохни! — кричал Рома. Его глаза обезумели. В них было что-то звериное, животное...

Ассоль не сопротивлялась. Не царапала, не толкала, не кричала. Она лежала, как брошенная кукла, и только плакала — тихо, беззвучно, с каплями, которые не отличить от дождевых.

Эти слёзы и сломали его. В голове треснуло — сухо, чисто, как ломается тонкая ветка. Грудь рвануло болью, будто Рома наконец вдохнул, но воздух был слишком холодным, слишком острым. Пальцы предательски разжались. Лёгкая дрожь прошла по запястьям... и он отпустил. Затем опустил руки — будто они вдруг стали чужими. Рома замер.

Ассоль осталась лежать, глядя в небо, и её глаза не были полны ненависти. Только усталость. Капли дождя перемешивались с её слезами.

— Наконец... — прошептала она. Даже не к Роме, а в пустоту. — Ты хотя бы попробовал.

Рома плюхнулся в лужу, вцепился ногтями в землю и зарычал:

— Закр-р-ой рот!

Ассоль откашлялась. Её шея была вся в грязи после Ромкиных рук. Парень всё ещё тяжело дышал, пальцы горели от судороги, и ему казалось, что на руках у него остался след от её шеи. Он отвёл взгляд, не в силах встретиться с её глазами.

Но Ассоль вдруг заговорила. Голос её был тихим, ровным, а дождь вокруг звучал вместо пауз.

— Ты думал, что убьёшь меня... и освободишься? — она повернула голову к нему, и в её взгляде не было укора. Только бесконечная усталость. — Но я же давно мертва, глупыш. Убить тут больше нечего.

Его передёрнуло. Дыхание сбивалось от ярости.

— Тогда что... что ты такое?! — он сжал кулаки, будто хотел этим жестом вернуть себе уверенность. — Почему они... все эти твари... пляшут вокруг тебя, будто ты богиня?!

Ассоль закрыла глаза, на её губах появилась слабая, кривоватая улыбка.

— Потому что они не знают, что я пленница. Потому что слишком долго видят во мне то, чем я никогда не хотела быть. — Она вздохнула, и в её голосе скользнуло что-то похожее на нежность. — Никто никогда не спрашивал, чего хочу я.

Рома молчал. Ему показалось, что земля под ним проваливается.

Ты не понимаешь... — Ассоль поднялась на локтях, её волосы прилипли к грязи. Каждый человечишка, что приходил до тебя... думал, что он главный, что он может всё остановить. Но они все ломались. Все.

Капли дождя сильнее забарабанили по земле и по листьям.

— Одни убегали в петлю, другие бросались в реку, кто-то закалывал себя стеклом... Глупцы.

Она невесело хмыкнула.

— И, как ты уже догадался, никакие они не твари, а те, кто тоже страдали. Как и я, как и ты...

Сверкнула молния. Грохот раздался над мёртвым лагерем.

— Бедные ребятишки, которые нашли утешение во мне... Они даже не понимали, что, убив себя, в любом случае отдавали мне свои души...

Врёт, врёт... она врёт. Она убийца. УБИЙЦА

Ассоль продолжила:

— Ты смотри-ка: и Кабан, и Сова, и Лисица... Все они изначально были слабы духом и ломались быстрее, чем я успевала что-то сделать. И только Лис с Вороном — два старых приятеля — отличились.

Ромка боялся вздохнуть. Ассоль было не остановить. Слишком долго она молчала.

Твой новый пернатый друг, пожалуй, оказался самым разумным, — девушка прищурилась, словно вспоминала. Он не пытался бросаться в петли, не рвал себя когтями, не упивался жалостью к себе. Он просто... отошёл в сторону,

Ассоль вдохнула сырой воздух и продолжила.

— Он умер не телом, а выбором, когда позволил Лесу проглотить себя в молчании. — Девушка едва заметно улыбнулась. — Так что твой Ворон — не человек и не лесной дух, а тень, которую никто не помнит живым.

Её глаза на мгновение загорелись странным уважением.

— Ворон понял, что любое движение в этом лесу — часть ритуала. Что даже отчаяние, даже твой бунт против меня — лишь новые звенья одной цепи. И он решил наблюдать. Не вмешиваться. Не давать мне поводов.

Рома опешил:

— Но он же сам сказал... что хочет всё это прекратить!

Ассоль чуть наклонила голову.

— Ненавидеть и вмешиваться — не одно и то же. Он выбрал молчаливую ненависть. Это проще, чем рвать когтями воздух. Его сила в холоде. А Лис... — она усмехнулась криво, почти с горечью. — Лис всегда был другим... Он единственный, кто попытался обмануть меня. Решил, что если сам шагнёт в огонь, то будет свободен. И это стало началом его жажды — жажды игры.

Она усмехнулась:

— Но свобода, Рома, не в огне.

Долгий тяжелый взгляд пронзил юношу, как стрела с ядом.

— Ты ведь думаешь, что отличаешься от них? — Ассоль говорила мягко, параллельно заплетая косу. — От Лёвы. От тех, кто резал себя стеклом...

Знакомое имя оглушило Рому. Только не оно... Он закрыл уши и сжался:

— Замолчи.

Ассоль чуть приподняла подбородок.

— Но ты только что делал то же самое. Просто по-другому.

Ассоль затихла. Она сощурилась, глядя на землю, а затем достала что-то из маленькой барсетки и протянула Роме.

— Ты ведь однажды держал это в руках.

— Что?.. — Рома вздрогнул, опустил руки и взглянул на вещь. Колода карт. "Глушь".

— Надежду. Помнишь? В той глупой игре. Ты там храбрился, что не отдашь её. Что не позволишь сломать себя...

Она склонила голову, поедая Ромку взглядом.

— А сейчас... ты сам её душил.

Дождь вдруг будто вспомнил о своём существовании и усилился. Капли забарабанили по листве — сначала редко, потом всё гуще, всё злее. Вода стекала по Роминым пальцам, смывая грязь, но ощущение чужой шеи под ними не исчезало.

Рома сглотнул.

Девушка посмотрела прямо ему в глаза:

А я всегда оставалась. И это хуже смерти, — Ассоль постучала ногой по поляне. Вода в лужах задрожала, а мокрый мох по краям обугленной земли отозвался глухим, вязким звуком, будто под ним была не почва, а что-то мягкое и тёплое.

Гром прокатился по небу, но не ударил — только напомнил, что он здесь. Ветер пошёл кругом. Не вперёд, не в сторону — по кольцу. Листья закружились над поляной, не смея улетать выше деревьев, будто граница была проведена невидимой рукой. Между стволами что-то едва заметно колыхнулось. Тени, вытянутые молнией, легли на землю длинными пальцами. Казалось, деревья наклонились ближе — не шумя, не скрипя, просто слушая. Рома поджал колени.

— Ты хочешь знать, кто действительно это начал? — медленно произнесла Ассоль и оглядела мхи, пни, деревья и коряги.

— Они?.. — буркнул Ромка.

В ответ лес не зашумел. Он замолчал. Даже дождь стал тише, словно боялся перебить. И в этой тишине было что-то слишком осмысленное.

Молния разорвала небо над поляной. Свет на мгновение сделал деревья белыми, безжизненными, как кости. Тени исчезли, а затем вернулись толще и темнее прежнего.

— Да, Ромка... Сейчас тебя ждет долгая история... — Ассоль пододвинулась к нему.

Её пальцы коснулись его лба — холодные, как вода в глубокой реке. Рома дернулся. В тот же миг гром не ударил — он взорвался. И мир будто раскололся.

Глаза пронзил свет.