Сосновый Бор

Влажная трава. Мрачное, темно-синее небо. Солнце так ни разу и не взошло.

Тишина поднималась из-под корней, из-под сырых камней, из-под каждого комка земли и обволакивала всё вокруг бледной, липкой пеленой. Ни птиц, ни сверчков. Пустота.

Рома сидел на сырой поляне и не знал, сколько времени прошло. Время могло замереть час назад или неделю назад — разницы не было. Всё будто стало картонным, фальшивым. Ноги затекли, язык жгло от мерзкого послевкусия сырой зайчатины.

Вокруг было странно спокойно. Слишком спокойно. Как будто и не было ни кровавой луны, ни рогатой твари, ни мерзкой нечисти у реки. Только глухой шум в голове — как после удара. Воспоминания больше не держались цельным куском: расползались дымом, исчезали... и возвращались едкими, болезненными вспышками. Гул, крик, смех — всё вперемешку, как в кошмаре.

Рома оглядывался в поисках чего-нибудь живого, настоящего... Ничего. Даже собственное дыхание будто растворилось. На мгновение ему показалось, что он оглох.

Где-то глубоко внутри что-то царапнуло. Рому слегка затрясло, как от озноба. Проклятые воспоминания снова вспыхнули — парень зажмурился, чтобы хоть что-то перекрыть. Он резко поднялся, ноги тут же пронзило мелкими иголками. Сглотнул.

Пошёл — без направления и без цели. Лишь бы перестала болеть голова.

Он поднялся на небольшой холм — и в нос ударил запах сырости и давней гари. Лес не сопротивлялся: наоборот, будто сам расступался, позволяя ему пройти, словно понимал, что перед ним сейчас пустая оболочка. Ромка шёл, прислушиваясь к собственным шагам — странно громким в этом удушающем беззвучном мире. Каждый шаг будто отдавался эхом.

Когда деревья отодвинулись, и показались первые облезлые синие домики, до боли знакомая проржавевшая табличка "ПРОХОД ЗАКРЫТ! ЧАСТНАЯ СОБСТВЕННОСТЬ", ноги замерли сами собой

Ромка вдохнул запах старой древесины — и что-то хрустнуло внутри.

Лёва.

Имя вспыхнуло без предупреждения — ярко, больно, почти обжигающе. Как если бы кто-то дотронулся раскалённой проволокой. Рома слабо улыбнулся — еле ощутимое тепло скользнуло по груди. На секунду ему даже показалось, что по кронам прошёлся рассвет...

Но это всё только кажимость. Мираж. Помутнение рассудка. Какой ещё рассвет, когда Лёва уже...

Рома поморгал — мир остался таким же мрачным. Он лениво перелез через забор, приземлившись тяжело, как медведь после спячки. Дул холодный, недобрый ветер, и домики казались совсем вымершими. Ромка шёл мимо увядших синих построек, закрывал глаза на секунды, стараясь вспомнить первый день: солнце, тёплый ветер, их с Лёвой смех, их азартный интерес к заброшенному месту.... Но тепла уже не вернуть.

Будь Лёва рядом — даже вечная ночь не давила бы так сильно. Ноги сами вывели Рому к актовому залу. Дверь жалобно скрипнула. В глубине сцены всё так же стояло расстроенное фортепиано.

Рома поднялся на сцену, провёл пальцем по пыльной крышке.

— Да-а-а... Давненько тебя никто не открывал, — хмыкнул он и поднял крышку.

Первые клавиши лишь глухо чавкнули, будто даже звук умер вместе с Лёвой.

Рома сел на стул и выдохнул:

— Вот мы и остались, да? Одни.

Он перебирал клавиши — пустой стук, будто фортепиано само отказывалось звучать без своего прежнего "хозяина". Ромка всегда чувствовал, что Лёва играл не просто музыку — он разговаривал. И теперь инструмент молчал, как будто горевал вместе с Филатовым.

— Это моя вина?.. — тихо спросил он. — Я ничего не замечал. Не дал ему сказать... И опоздал. Не спас...

Фортепиано молчало.

— Я мог!.. — голос сорвался.

Рома резко поднялся, спрыгнул со сцены и выбежал наружу. Было невыносимо думать о Лёве. Его не хватало, больно, до рвоты. Но был ли Ромка правда виноват?.. Или просто слишком поздно понял?

Мысль, идущая вопреки логике, сама шевельнулась: а может... он не умер? Может, он тоже где-то здесь? Бродит в звериной маске? Смотрит?..

В кустах мелькнуло что-то тёмное.

Рома дернулся.

— Лёва?..

Сердце ударило так, что стало больно. Это он?.. Это обязан быть он... Рома понёсся за движением — почти на инстинктах, как зверёк по следу. Но возле кустов никого.

Шорох за спиной.

— Дурак! Если это ты, то... — внутри вспыхнуло озорство, отчаянная надежда.

Он обернулся, но там никого — только вновь промелькнувший силуэт. Рома рванул за ним. Темный силуэт испарился. Филатов обнаружил себя между бирюзовой вожатской и синей спальней одного отряда... Рома всё отчетливо помнил, как вчера: как они с Лёвой бродили здесь в полной темноте и с волнением рассматривали фотографии детей, читали вырезки из газет... Дверь синего домика тихо скрипнула, и Филатов обернулся.

— Очень смешно, Лёв.

Рома зашел внутрь. Пахло сыростью и мышами. Парень уже давно привык к темноте. Из мрака выплыла стенгазета: "Наш отряд — дружный отряд!". Фотографии облезли, лица побелели, глаза выцвели. Под снимками подписи: "Лёша, 16 лет. Самый ловкий", "Оля, 16. Поёт, как соловей"...

Рома дальше осторожно шел по скрипучему полу и замечал те самые пожелтевшие плакаты, покосившиеся шкафчики, старые тряпки на гвоздиках, сломанные кровати. Всё казалось замершим, как будто люди ушли отсюда более двадцати лет назад.

— Брр! Как тут сыро... Даже не верится, что когда-то здесь спали дети, — послышался голос.

— Ну они явно спали не с разбитыми окнами, — фыркнул Ромка.

Что?..

Тело будто парализовало: что-то повторилось. Но и не это главное... Неужели это был?..

Рома даже вдох сделать боялся — вдруг растворится, исчезнет шанс, исчезнет чудо. Парень медленно повернулся. Сладкая надежда одурманила разум и... тут же рассеялась, разбилась вдребезги, как самая дорогая ваза.

Перед Филатовым стоял, конечно же, Лис. Разочарование накатило Рому ледяной волной. Как он мог подумать? Как он мог позволить себе надеяться?

— Просто исчезни, — прошипел Рома.

Лис стоял, скрестив руки на груди, а на лице красовалась, как обычно, ухмылка.

— Ты ведь совсем не меня хотел увидеть, верно?

Ромка промолчал и отвернулся.

— Я вообще-то тебя спрашиваю, Ромашка, — промурлыкал Лис.

У Филатова не было никаких сил отреагировать так, как он привык — ярко, эмоционально. Не было никаких сил сказать какую-то гадость Лису или послать его куда подальше. В ответ сорвалось лишь тихое:

— Почему?

Лис вопросительно выгнул бровь. Рома спросил вновь:

— Почему вы — мертвые — ходите по земле, а он — нет?

Тишина. Даже ухмылка исчезла с хитрой физиономии.

— Интересно, что ты только сейчас об этом спросил, — протянул Лис. Потом, чуть тише, — Всё просто. Мы таких не трогаем. Он не хотел видеть. Не просил. Просто сорвался.

Он замолчал и добавил:

— Его звала тишина. Лес таких не держит.

Оба встретились взглядами. Впервые Лис был так серьезен.

Филатов отвернулся и стал медленно бродить по спальне, рассматривать то, что уже давно успел рассмотреть — только бы отогнать боль. Под ногой что-то зашуршало. Он опустился на корточки, поднял с пола фотографию и начал вглядываться в неё: парень с гитарой — огненные волосы, нахальный прищур, азарт в глазах... Что-то в нем настораживало. Он был похож на кого-то.

Рома развернул снимок и на обратной стороне было написано:

Сожжен в 1986. Пламя — это тоже свет.

На плечо внезапно упала рука Лиса — тот опустился рядом.

— Ну... когда-то я был огоньком. Теперь — так, тлею, — глаза вспыхнули. — Но тление — тоже свет.

Ромкин взгляд бегал от фотографии к Лису. Глаза... Да, это то, что могло приковать внимание. Желтые, янтарные, как сочный мед, и такие огненные...

— Это... правда ты?!

Лис рассмеялся своим бархатным голосом:

— Считай это автографом, — он придвинулся ближе, одной рукой зажал Ромины пальцы на фотографии, а другой коснулся его лба.

Рома почувствовал, как мир стал мутнеть и проваливаться.

— Стой!.. Расскажи мне...

И всё погасло.