Сосновый Бор

Рома стоял в тени, вжавшись в сырое дерево, и не мог понять — то ли он спит, то ли всё это и правда происходит.

Над чёрной, маслянистой водой висела фигура — вытянутая, тонкая, с косами, спадающими в реку, как струи дыма. Она не касалась земли, не дышала, но от неё шёл свет... лунный, холодный, как от инея на мёртвой траве. Это была Ассоль. Или то, что ею называлось.

Вокруг, по шею в воде, хороводы водили русалки-сирены — их волосы прилипли к телам, красные глаза светились, как угли, зубы были длиннее, чем полагалось человеку. Они пели. Слова резали слух, будто кто-то кромсал скальпелем тонкие струны. На воде горели синие костры. Огонь не шипел, не дымил — лишь отражался в каждой капле, придавая реке ядовито-морской оттенок.

В небе парили обнаженные девушки с распущенными волосами и громко смеялись. На окраине берегов стояла вся прочая нечисть, которую Рома уже видал: лешие, водяные, черти, домовые и другие — рогатые и безрогие, зубастые и беззубые, уродливые и чарующие. Все шумели, визжали и кричали...

Свет кровавой луны заливал всё живое и мертвое, пронизывал до костей и вводил в некий транс.

— Видишь круг? — тихо спросил за спиной Ворон, указывая на отдельную группу собравшихся прямо под рогатой фигурой. Его голос был, как холодное перо по коже. — Сломаешь его — всё пойдёт не так, как они хотят. Может, рухнет вся её власть.

— А если нет? — спросил Рома.

— Тогда ты умрёшь. Но ты ведь всё равно боишься не смерти, а того, что станешь одним из них.

— Ну, как сказать... — возразил Филатов.

Но Ворон уже исчез, будто растворился во мраке.

"Индюк!", — подумал Рома и сплюнул.

Выбора не было, уход отсюда не имел никакого смысла. Парень шагнул ближе, залез на дерево и пригляделся. Река немного обмелела, а в центре хоровода, на камне, лежал предмет — нечто вроде чёрной маски, украшенной узором из тонких косточек.

Она пульсировала, как сердце. Каждое биение отзывалось в его висках. Он решил не медлить и не оттягивать время, потому что понимал — если будет долго разглядывать весь этот сброд, то точно скончается на месте. Думать долго тоже не стоило, иначе Рома бы сильнее испугался и передумал действовать.

Он спрыгнул с ветви, зажмурился и рванул вперёд в толпу собравшихся зрителей.

— Э-э-э! Чаго там?! — заохал болотник.

— Ай, сволочь! — застонал леший.

Ромка почувствовал, как его схватили за шкирку и распахнул глаза. Перед ним было озлобленное лицо лешего.

— Вот поганец!

Сердце Филатова на миг будто выпрыгнуло из груди от ужаса. Уродливый нос почти утыкался ему в глаза. Леший затряс парня, как провинившегося котенка.

— Верни мне мой гриб, сволочь!

Рома онемел от страха: болотно-кровавые глаза с крошечными зрачками, седая борода до пояса и гнилые зубы, от которых исходил жуткий смрад.

Отвратительное дыхание вновь пахнуло на бедного Ромку. Леший сильнее сжал его и затряс, осыпая проклятьями. Филатов бросил взгляд в сторону и заметил на ноге лесного старика маленький обрубок грибного ствола. Видимо, Рома случайно задел мухомор на теле лешака — и теперь расплачивался за это...

Парень зажмурился. Ну вот и всё — конец. Сейчас его либо сожрут, либо он сам скончается от страха...

Но вдруг хватка ослабла, и Ромка рухнул на песок.

— Ах ты!..

— Ай-ай-ай!!! — раздался противный визг.

Рома открыл глаза: леший уже тряс маленького чертика, жадно вгрызшегося в мухомор.

— А ну верни!

— Это мой гриб! Я его ем!! — заверещал чертик.

Филатов, воспользовавшись заминкой, вскочил и прошмыгнул сквозь толпу, успев вбежать в воду. Та обожгла кожу холодом — Рома прикусил губу и мигом юркнул в прогал хоровода, как зайчишка в норку, пока сирены не успели его заметить. Подбежал к камню, схватил маску и...

И опустил взгляд — маска была тяжёлой, тёплой, будто живой. Поверхность дышала под пальцами, словно кожа. Узоры из тонких косточек переплетались, образуя линии, которые он... знал. Знал так же, как свою собственную ладонь. Он замер — и сердце кольнуло болью. Линии на маске повторяли черты его лица. Скулы. Излом бровей. Даже лёгкая асимметрия губ — будто кто-то долго и тщательно вырезал из чужих костей его собственный облик.

На мгновение Роме стало нечем дышать. Он держал в руках себя.

И в ту же секунду всё вокруг взорвалось криками. Вода взметнулась стеной; из глубины вырвались руки — костлявые, обросшие мхом. Сирены бросились к нему, визжа так, что звёзды над головой дрожали, будто тоже боялись. Костры вспыхнули ярче, и вдруг стало видно, что по дну реки ползут фигуры в звериных масках — они шли к нему, вытягивая когтистые пальцы.

Маска в руках была тяжёлой, как камень. Она дёргалась, будто пыталась вернуться на камень сама. Рома застыл на месте, как перепуганный зверек, на которого несется фура. Внезапно он ощутил, что его пальцы утопали в чем-то мокром и склизком... Филатов бросил взгляд и увидел, что маска пульсирует, как сердце.

Мир сузился до влажного запаха, до тяжести в ладонях; и в следующий миг это уже не было керамикой — его пальцы вязли в тёплой мякоти, редкая шерсть щекотала между пальцев. Рома думал, что руки дрожат от страха — но дрожала правда, и она казалась материальной. Кто-то за его спиной захлопал в ладоши, но звук был далёким, будто из другой жизни.

Бегущая нечисть замерла. Рома ошарашенно смотрел по сторонам, ища просвет, чтобы юркнуть сквозь толпу и сбежать, но вокруг не было выхода.

— Ешь, — прозвучал утробный голос, как приговор, откуда-то свыше.

Он поднял взгляд и увидел рогатую тварь, нависшую над ним. В горле пересохло; мелькнула мысль — убежать, крикнуть, ударить. Всё было бы лучше, чем это. Но вокруг — черти, звериные маски, лешие, русалки-сирены и прочая нечисть, ужасающую внешность которых невозможно описать. Они знали Ромкины слабости лучше, чем он сам.

Что значит "ешь"? Съесть этот кусок сырого мяса?!

Он вгляделся — синюшный мёртвый глаз, бледно-розовая кожа, стягивающая мягкую плоть. Лапки, носик... похоже на зайчатину. Парня чуть не вырвало.

— Волчонок должен грызть, — мягко отчеканила рогатая тварь, и голос её скрежетал, как мел по стеклу.

Филатова ослепили яркие глаза твари. Он не мог поверить, что это была Ассоль... милая, нежная Ассоль.

Рома перестал ощущать песок под ногами, воду по колено. Он не чувствовал тела — только мокрую от мяса ладонь.

Толпа выжидала. Слышались чудовищные возгласы, смешки, как у гиен, недовольный рык. Ноги дрожали, сердце пропускало удары, в ушах звенело. Перед глазами всё плыло.

Мясо было мягким, пахло луговиной и горечью железа. Кровь проскользнула по коже — тёплая, липкая, оставив тёмные разводы. Рома почувствовал, как внутри что-то рвётся — не только от ужаса, но и от унижения: принять — это означало разменять себя на одобрение, увязнуть в этом болоте.

— Волчонок должен грызть... Волчонок должен грызть... — повторяла толпа всё громче и громче.

Рома обездвижено стоял, как прибитый гвоздями, и смотрел на склизкую, липкую плоть в руках. Ему показалось, что мясо стало пульсировать, как его сердце. Парень другой рукой прикрыл рот, чтобы сдержать рвотный позыв.

— Волчонок должен грызть! Волчонок должен грызть!

Голова раскалывалась, крики били по вискам, становилось душно, руки тряслись. Неужели это конец? Может, он добровольно отдаёт душу? Становится частью Леса? Слугой Ассоль? И теряет не человеческое, а человечное?

Ромка хотел бежать, но ноги будто увязли в иле. Он хотел бросить мясо — пальцы не раскрывались. Филатов медленно поднял сырую плоть к лицу. Нос защекотал запах ржавчины и гнили, хотя на вид мясо оставалось румяным.

Ком полез из самого желудка и застрял в горле — Рома тут же прикрылся рукой, а после закашлял.

— ВОЛЧОНОК ДОЛЖЕН ГРЫЗТЬ! ВОЛЧОНОК ДОЛЖЕН ГРЫЗТЬ! ВОЛЧОНОК ДОЛЖЕН ГРЫЗТЬ!

Он прижал мясо к губам. Мысли метнулись: лучше умереть, чем это сделать. Но безудержные возгласы становились плотнее, как заговор. Глаза под масками впивались, клыки облизывались, толпа ждала. Рома зажал нос и закрыл глаза.

Зубы вонзились в плоть. Слабый, скользкий укус — и запах крови вспыхнул ярче, как вспышка. Тело вздрогнуло от тошноты. Мир сузился до этого мгновения, до меди на языке и до приближающегося крика, которого он никак не мог издать.

Он сглотнул. Это действие заняло у него столько же, сколько целая жизнь: глоток — и с ним облегчение, и потеря. Рогатая тварь улыбнулась — не просто улыбнулась, а отметила его, как помет. Круг ответил каким-то низким, довольным звуком: принятие.

Рома не мог сказать, проглотил ли он мясо осознанно или позволил связке мышц сделать свою работу. В любом случае вкус остался: железо и дикая горечь. И Филатов понимал, что этот вкус теперь будет жить в нём дольше, чем любые слова.

Когда руки ослабли, и сырая плоть плеском плюхнулась в воду. Рома глядел на свои дрожащие, кровавые руки.

Внутри что-то сползло вниз, тихо и необратимо. Рома почувствовал холод: не от воздуха, а от осознания, что точка невозврата стерлась. Он держал в ладонях пустоту, которую ещё не успел осознать.

— Теперь ты наш, — прошептала рогатая тварь. Это было не обещание. Это было заявление.

Рома сжался, как грызун под когтями кошки. Он рванул прочь, ноги скользили, в ушах бились ненавистные голоса и шёпот. Что-то схватило его за лодыжку и потянуло вниз — вода стала ледяной, дыхание вырвалось из груди.

Вспышка. Луна заслонилась облаком. Мир погас.

Он вывалился на берег, кашляя и сжимая грудь ладонью, надеясь успокоить сердце. Вокруг — тишина. Ни криков, ни чертей, ни костров. Лишь чёрная река, такая же, как прежде.

И в темноте, между деревьями, блеснули два глаза.

— Теперь ты понял, — сказал Ворон. — Это не работает.

Рома сидел весь в мурашках на влажном песке, хватая ртом воздух, будто вынырнув из кипятка. Холодный пот вперемешку с речной водой покрыли его кожу, как липкая слизь. Грудь всё чаще вздымалась и опускалась, в голове сидела оглушающая тишина, и парень почувствовал, как онемел от пережитого ужаса.

— Теперь ты понял, — снова раздалось из темноты. Ворон стоял неподалёку, не приближаясь, как будто боялся запачкаться в его грязи и страхе.

— Понял?! — Рома вскинулся, чувствуя, как в груди поднимается злость и ужас от увиденного. — Я.. я-я ч-чуть не сдох! — губы дрожали, зубы стучали. — И-из-за твоего и-идиотского п.. п-плана!

— Это был единственный способ проверить, можно ли её ослабить, — ответил Ворон спокойно. — Теперь мы знаем, что нет.

— "Мы"?! — Рома вскочил, сжимая кулаки. — Т-ты в-о-ообще хоть... что-то делал, кроме как стоял и... с-с.. смотрел?!

— Я жив потому, что выбираю, когда действовать, — Ворон говорил ровно, но в его голосе будто звенела сталь. — А ты жив, потому что я позволил.

Рома хотел что-то сказать, но ком в горле не дал выдавить ни слова. Внутри всё пылало и даже сгорало от ярости. Как этот поганый индюк мог так его подставить?! Почему Ромка вновь стал участником ритуала?!

— Почему... почему?! — вскрикнул он, чувствуя, что ноги всё ещё дрожат.

Ворон вопросительно склонил голову.

— Ты... ты меня подставил! Я снова попал в чёртов ритуал!!

— Этого я не мог предугадать...

Рома в очень грубой форме подметил, что Ворон врет — тот остался невозмутимым.

— Я стоял и жрал это вонючее мясо! Как... да... я!.. — Филатов осекся и сжался в комок, спрятав голову в коленях.

И снова тишина. Ворон будто бы принял Ромкин страх и позволил ему выплеснуть весь свой ужас и просидеть беззвучно какое-то время.

Дыхание постепенно налаживалось, сознание приходило, а парень ощутил свое тело. Сердце, что ещё минуту назад стучало так, будто хотело вырваться из груди, начало отбивать более спокойный, редкий ритм; каждая волна страха отступала чуть дальше от живота.

Мышцы, зашедшие в судорожную оборону, понемногу расслаблялись: плечи опустились, руки перестали дрожать, пальцы чуть разжались. Тошнота, что держала его как птицу в клетке, ушла в горло — он глубоко прокашлялся, и кислотная горечь почти ушла. По коже пробежало тепло — не уют, а просто движение крови, возвращение тела из режима угрозы к живому состоянию. Рома почувствовал, что может снова ориентироваться: глаза фокусировали пейзаж, звуки стали ближе и не такими рвущими виски.

Но в ладонях ещё трепыхалась память: липкая тёмная соль на коже, запах железа, раздражение в рту и тяжесть на языке. Они не уходили мгновенно — словно шрам, который видно, даже когда боль прошла. И в этом спокойствии оставался тонкий, скользкий страх: знание, что внутри него что-то сместилось.

Наконец Ворон заговорил, сделав шаг в сторону леса:

— Теперь у нас остался только один путь. И тебе он не понравится.

— Один путь? — Рома всмотрелся в него, ожидая услышать ещё какую-то безумную идею. — И что же? Опять сунуться в пасть всем этим тварям?

Ворон чуть наклонил голову, и в свете бледной луны его маска казалась лицом хищной птицы, готовой вцепиться когтями.

— На этот раз — не в пасть, — произнёс он тихо. — На этот раз — на её трон.

— Что?

— У Леса есть только один хозяин. Хранитель. И чтобы его сменить... — Ворон на мгновение замолчал, будто прикидывал, стоит ли говорить дальше. — Нужно, чтобы кто-то другой взял на себя его место.

— Ты хочешь, чтобы я... — Рома осёкся. — Да пошёл ты!

— Я хочу увидеть, чем всё закончится. И для этого нужен ты, — перебил его Ворон. — Но другого способа нет. Я пытался найти — не нашёл. Ты можешь не верить, можешь кричать, что я тебя подставляю...

Рома отвернулся, но в голове уже пульсировали слова: на её трон.

Почему-то от этого словосочетания было не столько страшно, сколько холодно. Как будто кто-то невидимый уже примерял его на роль.