Сосновый Бор

Рома проснулся, как будто его вытащили из глубины воды. Воздух был вязким, тяжёлым, пропитанным чем-то сладковато-гнилым. Он сразу понял — это не обычное утро, вернее... не совсем утро — ночь, как обычно. Рома давно свыкся с тем, что света здесь не будет. Но странным образом темнота уже не слепила его: наоборот, глаза начали различать в ней всё больше деталей.

Лес будто прижался к парню со всех сторон, заглядывая в каждую мысль. Глухой шёпот окружал его, но теперь он был другим. Не хаотичным. Будто кто-то собрал сотни голосов и заставил их говорить в унисон. Слова всё ещё не разобрать, но Рома отчётливо чувствовал, что это про него. Про то, что он сделает. Про то, что он не должен делать.

Он поднялся на ноги, и трава под ним будто ожила — стебли с шорохом повернулись за ним, следя, куда он пойдёт. Даже ветер казался не случайным: каждое дуновение норовило толкнуть его в сторону, заставить свернуть.

Ворон появился тихо, как будто был тут всё время. Не сел рядом — остался чуть в стороне, в тени, где лунный свет не мог коснуться чёрных перьев.

— Лес уже чувствует, — произнёс он, не глядя на Рому. — Ему не нравится, что ты собираешься сделать.

— Отлично, значит, мы всё делаем правильно, — Рома попытался усмехнуться, но в груди стало холодно.

Ворон склонил голову, и на миг его глаза блеснули остро, почти по-человечески:

— Только помни, Ромка... когда Лес злится, он зовёт не только своих духов. Он зовёт всё, что в нём живёт.

Рома сжал кулаки. Он уже знал, что впереди будет опасно. Но до этого момента он не думал, что Лес может сам выйти против него.

Они двинулись вглубь, туда, где ещё не ступал даже сам Рома за всё это время. Здесь деревья стояли так тесно, что приходилось протискиваться боком. Казалось, кора впитывала в себя тепло его ладоней, но от этого становилась ещё холоднее.

С каждым шагом шёпот становился громче. Иногда он сбивался на хрип, иногда в нём проскальзывали короткие, ясные слова — "не ходи", "вернись", "поздно". Рома всё чаще оборачивался, но за спиной никого не было. Рядом был только Ворон, и тот выглядел так, будто слышал то же самое... и делал вид, что слышал.

Иногда из чащи выскакивали какие-то существа: полупрозрачные, вытянутые, со светящимися глазами. Твари не нападали, но смотрели так, будто запоминали его лицо. И почему раньше Ромка их не замечал? Их же точно не было! Он неоднократно бывал ночью в лесу, но таких дряней он точно не встречал.

Они вышли из чащи и минули поле. На склоне к пляжу Рома заметил, что земля покрыта чем-то вроде свежих следов — босые, вытянутые ступни, уходящие в разные стороны. Некоторые были крошечными, детскими, другие — огромными, как будто оставленные человеком ростом с дуб. Следы вели туда же, куда шли они с Вороном.

— Это всё к ритуалу? — тихо спросил Рома.

Ворон чуть дёрнул плечом:

— Лес собирает гостей.

И в этот момент у Ромы закралось подозрение, что "гости" придут не просто смотреть.

Речная гладь напоминала кривое зеркало, и Рома сразу понял — место это теперь совсем чужое, неладное. Казалось, деревья у берега здесь гнулись внутрь, пытаясь заглянуть, что будет происходить в центре реки, а туман висел в воздухе не облаком, а густой ватой, в которой можно было утонуть.

Песок под ногами был тёплым, словно только что здесь что-то прошло... или пролежало. Ворон начал медленно идти вдоль берега, будто проверяя невидимую черту.

Шёпот усилился, обретая странную певучесть — в нём уже можно было различить фразы, но стоило прислушаться, слова распадались на бессмысленный лепет. И всё же у Ромы было стойкое ощущение, что эти голоса спорят о нём.

Вдруг на соседнем берегу, в тумане, стали проступать силуэты — кто-то в звериных масках, кто-то и вовсе без лиц, с пустыми чёрными овалами вместо глаз. Они двигались неторопливо, как во сне, но Рома видел, что круг постепенно сжимается.

— Не смотри на них, — тихо бросил Ворон, даже не оборачиваясь. — Они ещё не решили, гость ты или жертва.

Рома хотел спросить «а кто решит?», но в этот момент один из силуэтов отделился от остальных и плавно двинулся к нему. Шаги были бесшумны, и всё же каждый из них отдавался у Ромы под рёбрами глухим ударом, будто чужое сердце билось в унисон с его собственным.

— Ты это чувствуешь? — выдохнул Филатов.

Ворон только усмехнулся, но в этой усмешке не было веселья:

— Лес проверяет, выдержишь ли ты, когда он начнёт дышать тобой.

Силуэт, что шёл к нему, вдруг дрогнул, будто наткнулся на невидимую преграду. Остальные фигуры застыли, и туман, наоборот, стал клубиться быстрее.

И уже на том берегу, где стоял Ромка, из этой белёсой мякоти шагнул кто-то новый. Высокий, худой, с длинными руками, он двигался так, будто не шёл, а скользил, не оставляя следов. На лице — выцветшая, потрескавшаяся маска зайца. Серые шорты с заплатками, белая майка и легкая мышиного цвета жилетка; белые короткие волосы были немного всклочены. В целом весь его вид был каким-то неопрятным и неряшливым, а кожа и вовсе — как у мертвеца.

Рома почувствовал, как в груди что-то сжалось, и не от страха — от странного, необъяснимого узнавания. Да... как же? Этого Зверя Рома встречал всего пару раз и уже успел позабыть о нем. Появление Зайца никогда не сулило ничего хорошего: роковое знакомство со Зверями, смерть Лёвы...

Заяц остановился прямо перед ним. Молча. Долго. Слишком долго. Лицо под маской не было видно, только тёмная пустота в глазницах. Но Роме почему-то казалось, что тот смотрит прямо сквозь него.

— Не смотри, — повторил Ворон, но в голосе его на миг мелькнула растерянность.

Заяц медленно поднял руку и, не дотрагиваясь, провёл пальцами в воздухе вдоль Роминого лица. Потом вдруг повернулся к остальным фигурам на соседнем берегу и сделал короткий, резкий жест. И все... отступили.

Ни слова. Ни звука.

Заяц снова взглянул на Рому и, едва заметно наклонив голову, будто без слов передал ему что-то невесомое, а после — растворился в тумане.

Шёпот стих. Песок под ногами остыл.

— Что это было? — спросил Рома, чувствуя, как спина покрывается холодным потом.

Ворон смотрел куда-то мимо и промямлил себе под нос, не обращая никакого внимания на Рому.

Всё предрешено... Всё... предрешено.

— Что? — вякнул Ромка, с опаской глядя на спутника.

По небу пронесся визгливый смех. Парень поднял глаза к небу и увидел обнаженных девушек, летящих по небу.

— Пошли отсюда. Придем, когда действо начнется... — тихо произнес Ворон.

Оба зашагали прочь и вернулись к опушке леса, к холму.

На вершине холма всё вокруг казалось тише, спокойнее. Лес стоял неподвижно, звёзды мерцали в вышине, как будто ничего не произошло. Рома вдохнул сырой воздух, но внутри ещё дрожали образы: пустые глазницы Зайца, смех в небе, туман, скрывший речную гладь... Сердце Ромки всё ещё учащённо билось, словно боясь отстать от событий.

— Ворон, а ты расскажешь что-то о себе? — резко спросил Рома.

Ворон с прищуром посмотрел куда-то вниз, словно колеблясь, но что-то в нем поменялось, поэтому он даже не стал сопротивляться.

— А что конкретно ты хочешь услышать?

— Ты ведь... тоже в маске ходишь. Значит, тоже из них? Тогда... почему ты один? Почему Лис вечно подкалывает меня из-за общения с тобой?

— У Лиса своя правда, у меня — своя, — тихо начал Ворон. Его слова звучали размеренно, будто шаги по сухим веткам. — Они там, вместе, потому что боятся остаться наедине с тишиной. А я выбрал одиночество. Оно честнее.

Он посмотрел куда-то вверх, в тёмные ветви, словно искал там ответ.

— Я не из них, Рома. Но и не совсем чужой. Вижу их танцы, слышу их смех — и каждый раз думаю: это не жизнь — это спектакль, где актёры давно забыли, что сами мертвы. А я... я не хочу больше играть.

Рома нахмурился.

— Но, если всё это так... почему ты просто смотришь?

Ворон усмехнулся уголками губ, но в глазах его не было веселья.

— Смотришь — значит живёшь. Вмешаешься — и станешь частью механизма. Хранитель, зверь, жертва... выбирай любой титул — суть одна. Клетка. Я слишком долго здесь, чтобы позволить себе ещё одну цепь.

Он замолчал, и Роме показалось, что даже лес прислушался к его голосу.

— Но знаешь, — добавил Ворон едва слышно, почти шепотом, — иногда наблюдатель может указать путь тому, кто ещё способен идти. Даже если сам он уже давно разучился делать шаги.

Ворон опустил голову и на мгновение замолчал, будто прислушивался к собственным мыслям.

— Знаешь, чего я хочу, Рома? — спросил он вдруг, и в его голосе впервые прозвучала усталость. — Не власти, не мести, не игры в этот бесконечный театр... Я хочу только двух вещей: свободы... и покоя.

Рома моргнул, сбитый с толку.

— Свободы? Покоя?.. Но ты ведь не в цепях. Ты же сам говоришь: наблюдаешь, а не участвуешь. Разве это не свобода?

Ворон чуть усмехнулся, но взгляд его оставался холодным.

— О, если бы всё было так просто. Свобода — не там, где нет оков. Свобода — там, где нет хозяина. А здесь, — он обвёл рукой тёмный лес, где в каждой тени словно затаилось что-то живое, — у всего есть хозяин. Даже у ветра, даже у мха. Даже у меня.

Он на миг поднял глаза прямо на Рому.

— А покой... это то, чего нет ни у одного из нас. Ни у Зверей, ни у Ассоль, ни у меня. Здесь каждый вынужден играть свою роль, пока не сотрётся в пыль.

Рома нахмурился, стараясь понять.

— Тогда... что это всё? Если это не жизнь, не смерть, не свобода... что это?

Ворон склонил голову набок, и его голос стал ещё тише, почти гипнотическим.

Это... вечное между. Полутень. Полужизнь. Полусмерть. Лес держит нас здесь, как мух в янтаре — застывших, но не мёртвых до конца.

Он сделал паузу и вдруг добавил:

— И знаешь, Рома, только тот, кто готов рискнуть — способен изменить это "между".

Ромка сглотнул, будто в горле застрял комок.

Ворон не отвёл взгляда, напротив — его голос стал ещё ровнее, спокойнее:

— Поэтому я и считаю, что это можешь быть именно ты. Ты — тот, кто готов. Я не просто так рассказал тебе о ритуале...

Филатов открыл рот, желая возразить, но Ворон не дал ему это сделать:

— Сегодня его можно сорвать. Если ты решишься... если ты уничтожишь тотем, над которым держится сила Ассоль... — он сделал паузу, позволив словам отзвенеть в воздухе. — Ты освободишь нас всех. И себя.

Рома сжал кулаки.

— Да я ведь даже не знаю, как выглядит этот тотем!

— Ты не ошибешься, — заверил его Ворон.

Юноша недовольно вздохнул, всё не унимаясь.

— Ай, ну... хорошо. Освобожу... И что тогда? Вернусь домой?

Ворон слегка усмехнулся уголками губ.

— Домой... — повторил он тихо, будто пробуя слово на вкус. — Если только у тебя ещё есть дом.

Тишина упала между ними, как снег. Роме показалось, что лес вдруг стал слышать каждую их реплику, что даже деревья задержали дыхание.

Ворон же оставался невозмутимым.

Подумай, Рома. Подумай о том, что значит для тебя свобода. И чем ты готов за неё заплатить.

Рома не выдержал и отвернулся. В висках пульсировало, сердце бухало так, словно собиралось выпрыгнуть наружу.

— То есть... — он с усилием заставил себя заговорить, — я должен сорвать ритуал? Влезть туда один? Пока вся эта... вся эта нечисть будет на меня смотреть?!

— Да, — спокойно ответил Ворон, словно речь шла о самой простой вещи на свете. — В этом и есть цена.

— И ты... — Рома резко повернулся к нему, — ты что, сам не мог?! Ты ведь всё знаешь! Почему я?!

Ворон чуть склонил голову, словно ястреб, разглядывающий мышь.

— Потому что я — наблюдатель. Моё место — в стороне. Я вижу, слышу, помню. Но не вмешиваюсь. А ты... ты здесь чужак. Ты ещё не успел сгнить в этом лесу. У тебя есть то, чего уже нет у нас: дерзость, сила риска.

Эти слова прозвучали как приговор.

Рома сжал зубы. Его начинало всё до ужаса бесить. Здорово этот пернатый устроился! Остается в стороне, оправдывая себя наблюдателем, а Ромка должен лезть в горящий котел! И где здесь справедливость? Почему Рома должен идти на такие риски?!

— А если меня убьют?!

— Тогда ты хотя бы попробовал. — Ворон говорил мягко, но в этой мягкости была сталь. — Но, возможно, именно в твоём падении и кроется наш выход.

Ромка выругался про себя.

В груди разливалось мерзкое чувство — смесь злости и страха. Всё это и правда походило на подставу. Как будто Ворон нарочно толкал его в огонь, а сам оставался в стороне.

"Сдохнуть ради их глупых идей?.. ну и к чёрту...", — мелькнула мысль. Но следующая, ещё более мерзкая, вцепилась когтями: "А если именно это и есть единственный выход?"

Поле неожиданно залилось кровавым светом. Он был способен ослепить двоицу, сидевшую на холме. Где-то вдалеке, в густой тьме, уже начинал нарастать гул. Шёпоты, словно дыхание множества ртов, собирались в одну кучу. Лес готовился.

Ворон поднял взгляд, задумчиво посмотрел на алую луну и едва заметно кивнул в ту сторону:

— Пора. Если ты всё же решишься, у тебя будет только один шанс.