10.
Автор заранее приносит извинения за то, что главы не выходили больше года. Это не по причине болезни или утраты чего-либо - я перестала пользоваться ваттпадом, но на всякий случай хочу выложить сюда, потому что недавно видела комментарии на прошлые главы. Честно признаться, не знаю, будет ли кто-то еще это читать, но если вы это видите - спасибо за мотивацию, которую вы дарите мне.
Юнги утром очень рад, что шторы в комнате всегда закрыты. Потому что голова болит, глаза даже в темноте раздражаются, когда парень пытается их открыть. Он лежит на боку и утыкается носом в подушку, шумно выдыхая. Тело ватное. Двигаться не хочется от слова «совсем», потому что страшно потерять это чувство – чувство легкости в теле. Оно скрывает боль.
Мин решает, что стоит меньше пить. Или совсем завязать. Так будет хоть чуточку лучше для него.
Журналист лежит без движения еще несколько минут, а затем все же решает встать. Но как только он делает легкое движение ногой назад, чтобы перевернуться и встать на пол, так сразу тихо стонет. Голова болит не так уж и сильно, но кружится довольно хорошо. Юнги счастлив, что его не беспокоит задница и желудок – сегодня надо позаботиться лишь о больной голове.
К несчастью, он не живет в глупом романчике или дораме, где по канону сейчас на тумбе должны были стоять стакан с водой и таблетка от головы. Мин думает об этом, смеется, находит в себе силы подняться с кровати и жалеет, что жизнь его на сказку совсем не похожа. Особенно в последнее время.
В коридоре темно? и Мин ненароком думает, что проснулся слишком рано. Но по грому за окном и шуму дождя на кухне, когда он зашел туда попить воды нагим, все разъяснило. Плохая погода журналиста удивила, потому что вчера, вроде, ничего такого не намечалось.
Пора читать прогноз погоды.
Закурив, Юн прислонился лбом к стеклу и выдохнул. Видок не очень – пасмурно, наверняка холодно, а так высоко еще и страшно. Не то, чтобы Мин высоты боялся, но все равно как-то неловко чувствуешь себя на 24 этаже.
Юнги шмыгает носом и делает еще одну затяжку, прикрывая глаза.
Чонгука не видно и не слышно, и сейчас парень этому несказанно рад. Видеть беса особенно не хочется, потому что сейчас он смущается. Смущается, кусает истерзанную собой же вчера губу и тихо вздыхает. Это тяжело.
Оказывается, тяжело влюбиться в беса со своего плеча. И Юнги бы подумал о том, что это, вообще-то, может быть галлюцинацией, но как-то более реальны засосы на шее и груди и напоминания о члене в заднице.
— Вот черт.. – тихо бормочет журналист. Он сплевывает в раковину, тушит об плевок сигарету, выкинув бычок и медленно, шаркая босыми ногами по холодному паркету, уходя в ванную.
Бес объявляется только тогда, когда Юнги уже успел помыться. Парень стоял с полотенцем на бедрах, упираясь локтями в раковину и чистя зубы.
— Я могу уйти погулять? – интересуется Чонгук. Он не расхристанный, выглядит отлично. Взгляд не усталый, лишь затуманенный слегка. Чувство, что бес пьяный.
Мин тут же кривит губы, снова прикрыв глаза, чтобы не видеть Гука в зеркале. Это грустно. Грустно, что он трахался с ним только пьяным. Грустно, что он трахался с Юнги только тогда, когда Юнги пьяный. Правда, раньше в трезвом состоянии Мин просто не позволил бы, а сейчас.. Сейчас ему стыдно и.. раздражительно – смущенно.
— Почему ты спрашиваешь? - вновь интересуется журналист, чуть улыбнувшись. Парень слышит позади себя тихую усмешку.
— Мы уже говорили с тобой об этом, Юнги. Сегодня я.. Со своими встретиться хочу, обсудить кое-что.
Мин сплевывает, полоскает рот и осторожно поворачивается к бесу. Чуть морщится, потому что жутко болит голова. Он уже выпил таблетку, но она, к сожалению, пока не помогла.
— Будешь обсуждать, как трахал меня? – интересуется он, прислонившись к раковине задницей. Журналист все же открывает глаза и смотрит на Чонгука. Улыбается. Улыбается, как мальчишка.
Юнги раздражает то, что он подмечает каждую мелочь. И, несмотря на то, что в глазах чуть мутнеет из-за боли, теперь парень замечает маленький шрамик на щеке. Неловко улыбается. Получается как-то само.
Чонгук это тоже подмечает. Правда, замечает, как и всегда.
— Нет, – Гук говорит спокойно и даже в лице меняется – становится более серьезным, — ты взъелся. Все в порядке?
Юн чуть кивает головой, усмехаясь.
— Да, конечно, иди. Я как раз хотел выгнать тебя, чтобы не мешался, пока я буду работать.
Чонгук смеется, похлопав ладонью по стене.
— Я понял. Хорошей тебе работы, Юнги. Если что, зови.
— А.. – Юнги и слова сказать не успел, а бес растворился. Без дымки или постепенно, а просто исчез, — как мне тебя позвать.. Да.
Он, конечно, работать не намерен.
Успокоительные таблетки совсем не помогают, хотя Юнги пьет много. Много и тщетно – журналист осознает, что это портит его организм, но плевать он хотел на физическое состояние сейчас, потому что на душе совсем плохо. Паршиво так, что хочется опять напиться, но парень вроде решил не пить. А то вновь Чонгук вернется, и проснется на утро Юнги голым..
Человек вдруг понимает, что не помнит почти ничего из этого. Все как-то быстро, в спешке. Парень не помнит, как его растягивали, стонал ли он чужое имя, и..
Мин морщится, отвечая Намджуну на смс.
Нет, он точно не пойдет к психологу. Надо бы, сам понимает, но сил нет и стыдно. Стыдно перед собой, да и сам виноват. Незачем жаловаться.
Юнги не отвечает на сообщение мамы, пишет Джуну как-то неоднозначно по поводу лечения и забивает на это, откинув телефон на соседнюю подушку. Журналист медлит, а после заворачивается в одеяло, отворачивается к окну, прикрывая глаза и старается заснуть.
В голову не приходит ничего хорошего. Вообще ничего не приходит. Витает что-то про работу, любовь, вперемешку вспоминается фотография брата. Сейчас она есть только у следователя, Мин с телефона ее удалил. Переписку с братом удалил. Жалеет сейчас немного, потому что воспоминаний не осталось, но считает, что так будет лучше. Забыть о нем.
Юнги стирает первую слезу, пока та не успела упасть на подушку, переворачивается и ступает на пол, быстро и мелкими шажками топая в ванную.
— Знаешь, с этим пора завязывать, – тихо бормочет сам себе Мин. Он медлит, кидает одеяло в ванную, а после в шортах и футболке, подранной на плече, уходит на кухню.
Парень сам понимает, что его ненадолго хватает, и уже откидывая голову в ванне, прикрывая глаза, жалеет.
Это грустно.
Хочется поразмышлять вслух, но он этого не делает.
Ладно.
Хватило того, что Юнги потрахался с Чонгуком. Дважды. Ему понравилось, ему стало лучше, хотя это должна была быть шутка о том, что секс – успокаивает. Тем более грубый секс. Юн никогда не любил грубость в этом, и Чонгук, скорее всего, прекрасно это знал. Тогда бес делал это специально.. чтобы было только неприятнее?
Тем не менее, ему все равно нравилось заниматься сексом с Чонгуком. Но хочется по-другому.
Юнги не романтик, и ему не нравятся все эти уси-пуси и нежные слова. Но, в принципе, это.. это было бы приятно.
Журналист тушуется, прикрывает глаза и тихо рычит. Черт, неловко это признавать.
Но какая, черт подери, нежность может быть у Чонгука? Он бес. И любовь ему.. не свойственна.
Мин хихикает и опускает руки вниз. Смешно получается.
Парень приподнимает голову, чуть морщится, а затем смотрит на свое запястье и маленький ножик. Жалко, что лезвия у него нет. Жалко, что все свои он выкинул давным-давно, еще когда от родителей съехал. Жалко, что он не подозревал, как захочет.. закончить свою жизнь?
Да ладно.
Юнги прекрасно понимал, что убить себя не сможет. Потому что это страшно. Потому что он боится умереть, хоть.. Возможно, так было бы лучше?
Он ведет лезвием горизонтально.
На тонком, бледном запястье выступают поначалу только маленькие капельки крови. Мин морщится, потому что больно. Тихо выдыхание, когда лезвие пропарывает кожу глубже и, откинув голову, прикрывает глаза, соприкоснувшись с размаху затылком об плитку ванной.
Маленькими капельками также собираются слезы в уголках без того заплаканных, покрасневших глаз. Юнги всхлипывает.
На грудь давит, нещадно так, сильно, зажимает. Сердце быстрее стучать начинает, буквально выпрыгнуть из груди хочет и если бы только от любви.. Если бы от любви, о которой вспоминает Юнги, сердце бы от счастья выпрыгивало из груди, было бы лучше. Но человек лишь усмехается, когда в голове всплывает образ беса и открывает глаза, вновь глядя на запястье. Красные капельки начинают застывать, а Мин, обхватил рукоятку более удобно, делает еще одну горизонтальную полосу рядом. В этот раз глубже, правда больно-больно. Журналист тихо стонет, рука напрягается и пальцы сжимаются, от страха начинают неметь.
Юнги бросает из дрожи в холод, он хрипит, плачет тихо, режет себя глубже, режет дольше, полосует запястье.
Кровь струйкой стекает на белый пододеяльник как раз тогда, когда за закрытой дверью в ванной слышится голос Чонгука.
Мин останавливается, как раз надавливая на руку лезвие и смотрит с приоткрытым ртом на дверь. Дышать тяжело уже давно, дыхание спирает, и Мин удивлен вообще, что у него не начался безудержный плач.
А Чонгук ничего не почувствовал.
И вернулся вообще, чтобы проведать Юнги за работой. Только вот незадача: ни в гостиной, ни в спальне журналиста нет, на кухне пусто, а бес уже плечом дверь выбивает, чертыхается под нос, поднимает взгляд, сложившись почти напополам и смотрит на человека.
Полузакутавшись в одеяло, Мин сидит в ванной. Это первое, что заметил Гук. И вообще, отреагировал на это вполне адекватно, пока не заметил следом окровавленную почти по локоть руку. Из пальцев другой выпадает маленький ножик, которым еще вчера бес резал колбасу, скатывается по одеялу и падает в ванну.
— Юн.. – чуть запыхавшийся бес тут же подходит к ванной, падая перед ней на коленки. Он смотрит на руку, берет осторожно ее в ладошки, а после смотрит на Мина.
Взгляд человека сквозь него, а после он даже прикрывает глаза и отворачивается. Чонгук слышит, как тихо скулит Юнги, сжимая слабой рукой чонгукову ладошку.
— Как же велика твоя боль от потери, что я не почувствовал этого...
Убедившись, что все еще не так плохо, бес тихо бормочет себе под нос собственные мысли, встает и поднимает вместе с одеялом человека. Пачкается в крови, кожей, потому что Юнги инстинктивно закидывает больную руку на плечо, потом шипит и опускает обратно, пачкая рубаху.
— Зачем, зачем...
Чон недоволен и, признается, взволнован. В груди неприятно что-то щемит, болит, когда он укладывает совсем истощавшего за последние дни Юнги на кровать, осторожно укрывая тем уголком одеяла, на котором не было крови.
— П-прости.. – хрипит в ответ человек, а после заходится в кашель. Рука его дрожит, мажет кровью по пододеяльнику, пока Чонгук тянет ее чуть вниз, выпрямляя и одновременно глядя на человека. За что он извиняется? Перед Чонгуком не за что извиняться.
— Умолкни, – вполне спокойно просит его бес, но слово само по себе жестокое. Он видит, как человек тушуется, раскрывает немо рот, что-то сказать хочет, но только хрипит опять и отворачивается, прикрывая глаза. Чонгук улыбается. Но правда не хотел обидеть.
Ничего больше не сказав, и удостоверившись в том, что Юнги помирать в ближайшие минуты не собирается, Гук находит в гостиной, в тумбе под телевизором, аптечку и возвращается обратно.
Разложив кое-что на кровать (то есть перекись, небольшие ножнички с кухни, бинт и кусок ваты), Чон аккуратно обхватывает чужую руку, смотрит на кровь. Ладно, еще на кисти она остановилась, но ближе к плечу царапины слишком глубокие, чтобы все прошло так быстро. А Чонгук знает, что лучше сразу обработать.
— Утром я разбинтую тебя и сделаю заново, ладно? – говорит он. Если честно, Чон не понимает, что с ним: голос мягкий, успокаивающий, большой палец одной руки самозабвенно гладит чужую ладошку, пока вторая разливает перекись по царапинам, заставляя вспениваться. Юнги шипит и кивает. Да, конечно. Гук улыбается. Он действительно.. Волновался? — И не делай так больше. Ты же.. Не ребенок.
Юнги ничего не отвечает, знаков никаких не показывает. Молчит, терпит, чуть кулак сжимает, а вместе с ним и большой палец беса, когда тот начинает перематывать.
А Чону все же приходится отпустить ладонь, чтобы потуже обвязать руку, придерживая одновременно пропитанную перекисью ватку, чтобы не сошла.
— Хочешь.. Я останусь с тобой? – вдруг интересуется Чонгук. Он поднимает взгляд и встречается с чужим. Юнги, кроме маленьких чертиков, в глазах беса ничего не улавливает, а для Гука самого это все странно.
Черт, стоп, ребята, да я же.. Чувствую?
А он помнит, что включил человечность только ради боли Юнги, а не.. Накрывших его чувств.
Неловко.
— Нет.. - Мин собирается с силами, скрывает себя под одеялом, только голову не прикрывает, потому что неприятно, — нет, уйди, Чонгук.
Это, кажется, тоже звучало грубо.
— Хорошо, – Гук усмехается, правда, на автомате. Кивает. Отпускает чужую ладонь, которую, на удивление самому себе в этот момент опять, держал в своих пальцах. — Доброй ночи, Юнги. Будь аккуратен.
Бес встает с пола. Быстро собирает аптечку, наблюдает за тем, как Мин отворачивается от него. На выходе он выключает свет, оглядываясь через плечо.
А ночью все заходит в спальню, тихо-тихо, подходя к кровати и проверяя, чтобы все было хорошо.