Глава 6.
За Перевалочной места пошли дикие, нехоженые. После Изменения сюда не совался никто из сталкеров, даже мы с Пригоршней. А чем дальше в Зону – тем толще мутанты, опасней зверье и шире аномалии, это каждый знает.
Настроение в отряде было, мягко говоря, так себе. Все друг друга подозревали в самом страшном – сливе информации, все боялись идти вперед. Пригоршня, похоже, ревновал Энджи ко мне, а девушка изредка бросала на меня странные взгляды. Здоровье заказчицы меня очень беспокоило: не люблю, когда в группе кто-то болеет. «Скорой» в Зоне не предусмотрено, оказывать первую помощь все, конечно, умеют, но у девушки, похоже, рак, антибиотиками его не вылечишь...
В общем, шли молча, угрюмо позыркивая по сторонам и тратя гаек вдвое больше обыкновенного. Пастораль закончилась, начинались самые неприятные – техногенные – районы, а точнее Помойка.
Не знаю, почему вся дрянь, существующая в Зоне, тянется к развалинам и остаткам цивилизации, при этом избегая обжитых мест. Наверное, дело в толком неизученной природе аномального излучения, а может и в чем другом, теорий на этот счет – немерено, а доказанных нет.
– Стойте! – крикнула Энджи. – Привал!
Я обернулся в некоторой растерянности. Не первый час идем, девушка, вроде, все осознала и субординацию не нарушает, с чего вдруг? Она смотрела на карту, подняла на меня взгляд:
– Надо вторую половинку доставать. А она у меня спрятана.
– Неподходящее место для привала, – пробормотал Никита.
Это точно!
Мы как раз вышли под остатки ЛЭП – огромные башни покосились, остатки проводов свисали до земли. Они поросли рыжим мочалом, не опасным, просто вонючим и липким, но означающим: рядом есть аномалии. В нормальном месте под ЛЭП за прошедшие годы вырос бы лесок – невысокий, но густой... Но только не в Зоне.
Свинцовое, предвещающее скорый дождь, в разводах темных туч небо, висело низко. По обеим сторонам от вырубки тянулся ельник, черный и неприветливый. Под разлапистыми деревьями даже трава не росла. Метрах в пятистах впереди начинался пустырь, за ним высился холм с плоской вершиной – бывшая свалка. Останавливаться и смотреть на карту в таком месте не хотелось.
– Но мы не знаем, куда теперь!
По логике вещей, путь один – прямо, прямо, прямо. Но все-таки Энджи права. А может, она просто устала, не могла идти дальше, но гордость не позволяла признаваться, и пришлось искать благовидный предлог для остановки.
– Привал, – объявил я. – По сторонам смотреть не забываем.
Патриот что-то неразборчиво пробурчал. Энджи опустилась на траву, отряд занял круговую оборону, а я опустился рядом с девушкой. Она покопалась в рюкзаке и достала куртку, в которой спала, вынула из-под подкладки вторую половину карты, завернутую в полиэтиленовый «файлик».
– Мы – здесь.
Я залюбовался творением Картографа, прикоснулся к бархатистой пожелтевшей бумаге. Если верить карте, идти нам предстояло еще порядочно, и через самые неприятные места: поселок Желдаки, военную базу, лес. О многих я слышал, кое-где даже бывал, но после Изменения они выглядели по-другому, незнакомо. И россыпи точек, отмечающие скопление мутантов и аномалий, не радовали. Уже не скрываясь, я открыл карту на ПДА, прочертил маршрут, опасные места пометил красными точками.
Итак, первая неприятная новость – нам нужно именно на холм, свалку, а не в обход. В обход было бы логичнее, но там отмечено такое количество всякой пакости, что лучше уж напрямик. Часть холма была заштрихована серым – видимо, даже Картограф не знал, что там. Однако пунктир дороги пролегал через эти области.
– А никто не обещал, что будет легко, – пробормотал я.
Энджи кивнула.
– Может, обойдем?
– Я бы доверился Картографу. Если он считает, что нужно прямо, значит, нужно прямо. Даже если этот путь опаснее, он – единственно верный. Понимаешь, в Зоне нельзя ступить на одну и ту же дорогу два раза, Зона постоянно меняется. И уж точно нельзя быть уверенным в том, куда выведет тропа. Показания компасов, рассказы бывалых – ерунда.
– Понимаю, – тихо и грустно проронила она. – Химик, но там ведь опасно?
– Опасно. И на Перевалочной было опасно, а ведь выбрались. А дальше будет еще хуже.
– Это – Зона! – вставил Никита, и мне осталось только согласиться.
Это – Зона. Место, где физические законы подчас ничего не значат, где сила и ловкость, умения и ум не всегда решают, кто победит. Где важны интуиция и удача. И, как ни странно это звучит, благосклонность живого места, которое мы называем Зоной, которому молимся, которое проклинаем.
– Идем вперед, – сообщил я команде, – поднимаемся на бывшую свалку.
Шнобель тихо застонал. Патриот поморщился. Вик ничего не понял, ему хоть на холм, хоть под землю – зелен еще, не знает, где опасность чаще всего прячется.
А меня, например, по доброй воле на холм из строительных отбросов не загонишь. Это же представить страшно, что там могло ходы прорыть, что прячется, как фонит... Не говоря уже об аномалиях. «Топку» удобно по траве определять, гравитационные тоже, а на свалке?.. Но я сам же сказал Энджи: Картографу стоит доверять. Он еще ни разу не отправил доверившихся на верную смерть. Иначе бы за его картами так не гонялись.
Что самое интересное, на самой вырубке было тихо. Осторожно, стараясь не проходить между башнями ЛЭП и не задевать висящие провода, мы двигались вперед. Ветер шевелил оранжевое мочало, и казалось, что кто-то перешептывается, отговаривает: не нужно тебе туда, не суйся!
Небольшой пустырь перед свалкой тоже прошли спокойно, и я убедился в мысли: не к добру.
Холм был высок. Когда-то сюда свозили технические и строительные отходы: пеноблоки, битый кирпич, мотки проволоки, катушки из-под кабеля, непонятные железки... Потом свалку забросили, склоны ее поросли травой и невысокими кустами, а на подступах разрослись плодовые деревья. Наверное, это был район «самозахватов» – участков, которые местные в смутные времена приспособили под дачи. До сих пор местами виднелись полуразвалившиеся лачуги, собранные из листов фанеры...
Запруженный ручей разливался озером – неглубоким, замусоренным и дурнопахнущим. В воде у самого берега валялся грязный куб пенопласта, с виду неподъемный, а на деле легкий.
Над свалкой вились мелкие чайки из тех, что кормятся на прудах. Кричали, кем-то переполошенные.
На берегу озерца я остановился. Отсюда к склону холма вела прямая утоптанная тропка – видно, что по ней давно не ходили, но некогда пользовались так активно, что трава до сих пор не росла. Если верить Картографу, именно по ней нам и предстояло идти.
Меня нагнал Патриот, тронул за рукав, глазами показал – отойдем. Неохотно я сделал несколько шагов в сторону. Здесь плотной стеной поднимался камыш, шелестел, заглушая посторонние звуки.
– Не надо бы нам туда, – озвучил мои интуитивные сомнения Патриот.
Прям не спутник, а голос совести! Ведет себя, как пес, которого поймали на месте преступления. Но не факт, что крыса – он. Возможно, Патриот тоже чувствует фальшь и всех, кроме меня, подозревает. В то, что он дурачок, повернутый на ариях, уже не верилось. Свои интересы преследует, как и все здесь. Больше чем уверен, что и авторитетному сидельцу Вику плевать на племянницу, он просто примазался.
– Я видел карту.
– Ее можно подправить...
– Работу Картографа?! Ты шутишь? А то я не отличу... В общем, нам прямо. И на свалку.
– Ты же бывалый сталкер, Химик. И везучий. И еще ты умеешь думать. Вот пораскинь мозгами: кто в здравом уме суется на свалку, если можно обойти? У нас – оружие, гайки. Да и тихо здесь.
– Здесь тихо. А дальше «топки» сплошные, да и прочего хватает. Я, например, туда не хочу. И ты вряд ли хочешь. Но мы тебя не держим, сомневаешься – ступай обратно. Не пропадешь.
Патриот хмыкнул и криво усмехнулся.
– Я девчонке не доверяю.
– Я никому не доверяю, Патриот. И тебе тоже, учти.
– Пригоршня в нее «втюхался», а она на тебя смотрит, каждому заметно, Никите тоже. Поссорит вас девчонка.
– Первым делом, первым делом артефакты, – усмехнулся я. – Ну, а девушки, а девушки потом.
– Как знаешь. Я с тобой пойду, поздно поворачивать, да и не бросаю своих. Но ты все-таки не доверяй ей слепо, прошу. Красавица, да. Кому хочешь голову вскружит. Вот и дели все на два.
– Ты закончил? – холодновато поинтересовался я.
– Не совсем. Дядюшка ее, Вик. Помнишь, как он сектантов-мародеров перестрелял? Веришь в сказки о госслужбе?
– А вот в это – верю. Кто-кто, а Вик на предателя не похож, не по понятиям это. Да и невыгодно ему или Энджи нас подставлять, за картой явно другие охотятся.
– Как знаешь, – повторил Патриот. – Я с вами все равно пойду. Я просто хотел предупредить.
Говорить больше было не о чем, остальные переглядывались и нервничали, ждали нас.
Я оценил крутизну склона. Без снаряжения вскарабкаться можно, но только на четвереньках. А это значит – оружие придется убрать.
Конечно, я не первый раз попадал в ситуацию, когда идти приходилось «на четырех костях», и каждый раз нервничал. А сейчас нервничал особенно, потому что, во-первых, в команде предатель, во-вторых, сталкерские рефлексы не велели соваться на заброшенную свалку.
Пригоршня, видимо, думал о том же.
– Предлагаю так, – сказал он. – Первым идет Химик, за ним – Вик. Шнобель. Энджи. Потом – Патриот. Я замыкаю. Я вас прикрою снизу, вы меня – сверху, на склоне не повоюешь.
– Логично! – обрадовался я такому решению. – Я залезу, попробую закрепить веревку. Пока не скажу, что можно, не суйтесь. Понятно?
Задачка, конечно, примерно как про козу, капусту и волка в одной лодке, но нас больше, и вряд ли предатель будет убивать кого-нибудь прямо сейчас.
– Рюкзак оставь, – предложил Пригоршня. – Если получится веревку закрепить, груз потом поднимем, так проще будет.
И правда. Перекинув «эмку» за спину, бухту троса – через плечо и рассовав по карманам запасные магазины, я отправился на разведку. Команда осталась позади. Хорошо, что прикрывает Никита, ему единственному я пока что доверял.
Обойти озерцо по болотистому берегу, периодически швыряя гайки с бинтами. Для экономии гаек набрать карман мелких камешков – не все покажут, но толк будет. Двигаться медленно, сосредоточившись на своих ощущениях. Не слишком ли глубокие следы остаются в грязи, намекая на гравитационную аномалию? Не дышит ли рядом «топка» – тепло, как затаившийся хищный зверь? Правильно ли дует ветер? Камыш шелестит или мутант подкрадывается? Что плещется на мелководье – лягушка или?..
Пока что было безопасно. Интуиция молчала, а ведь все чувства напряжены до предела. Значит, в округе, скорее всего, нет аномалий и опасных мутантов.
Хотелось бы быстро пройти по прямой – что тут, метров пятьдесят, фигня! – и начать уже восхождение... но приходилось медлить, останавливаться, передвигаться мелким зигзагом – я избегал любых подозрительных кочек, огибал слишком высокие и яркие пучки травы. Чутье чутьем, а рисковать не стоит.
Постепенность и последовательность выматывает.
Среди сталкеров мало педантов, которым неторопливое, как игра в шахматы, прохождение опасного участка доставит удовольствие. Некоторые срываются. Один раз я видел подобное. Шел я, молодой и зеленый, с двумя «стариками» – Баяном и Грибником, где Пригоршня был, уж и не припомню. Отморозки те еще, хотя о покойниках – или хорошо, или ничего. Баян знаменит был страстью к бородатым анекдотам, а за Грибником тянулся темный хвост наркоманского прошлого и участия в какой-то секте. Собственно, Грибник и сорвался – нервы, подорванные «веществами» не выдержали.
Ситуация тогда сложилась примерно такая же, как и сейчас. Мы с Баяном ждали, прикрывая, а Грибник шел вперед, осторожно, по шагу прокладывая маршрут. Его слегка трясло – когда снимал и оставлял нам рюкзак, я заметил, как дрожали руки.
Местность как местность, довольно глубоко в Зоне. Заброшенная стройка: фундаменты, торчащие из них штыри арматуры, упавший подъемный кран. Была поздняя осень, и мы уже изрядно набрали хабара, но, по слухам, впереди было еще много.
Между двумя фундаментами и должен был пройти Грибник. Жалких двадцать метров.
Полчаса у него ушло на первые пять.
Сперва Грибник шутил, перебрасывался с нами репликами, клял и заклинал Зону. Потом замолчал, видимо, сосредоточился. От напряжения уже даже я устал. Баян курил одну за другой. Грибник остановился, перестав разбрасывать гайки, обернулся к нам: «Пошло оно все! Надоело! Эх, Зона-матушка, выручай!» И пошел вперед, не оглядываясь, легкой танцующей походкой.
Несколько лет прошло, а до сих пор перед глазами стоит: вот он идет. Высокий и тощий, еще нестарый мужик. Беззаботно, как по бульвару – по растрескавшемуся асфальту (а каждый знает: трещины эти опасны), не обращая внимания ни на камни, ни на штыри арматуры, ни на что не обращая внимания, насвистывая веселую мелодию. Я похолодел, обмер. Баян заорал: стой, дурак, стой! Грибник его не услышал. В какой-то момент мне показалось: пройдет. Вот так, играючи, пройдет, потому что он понял Зону, понял правила, потому что Зона – только условность, за рамки которой вырвался сталкер...
Наверное, он не понял, что умер. Ну, я надеюсь, что не понял. Электрический разряд – горизонтальная молния – проскочил между двумя штырями, прошив Грибника насквозь.
Баян сломался на смерти друга. Мы вернулись на базу, сталкер пил месяц, наверное. Я потерял его из виду... И через год где-то услышал о его смерти. Пустил себе пулю в рот. Бывает. И чаще, чем об этом принято говорить.
Сейчас я понимал чувства Грибника. Нервы на пределе, сводит зубы, сжимаются кулаки, звенит в ушах, все внутри трясется мелкой дрожью, и кажется: не выдержишь этого медленного прохождения, этой постепенности, неопределенности. Хочется бежать.
Нельзя.
Я остановился, дав себе минуту отдыха. Просто расслабиться, посмотреть на серое, изменчивое небо, вдохнуть запах воды и травы – спокойный, майский. Прихлопнуть севшего на щеку комара. Не оборачиваться на друзей – их нет, есть только я и Зона. И я спокоен, спокоен, спокоен, черт побери!
Пора было продолжать движение.
Расслабиться не получилось – дикое напряжение прошедших дней, неблагоприятная, так сказать, обстановка в коллективе давали о себе знать, отвлекали. Ну не мог я не думать об оставшихся за спиной! О стукаче, о болезни Энджи, о подозрительных навыках Вика...
А между тем, склон приближался. Уже видно было, что, хоть он и порос травой, взбираться будет проблематично – сыпучка. И не обычная, не мелкие камешки, а торчащие пруты, бетонное крошево, застывшие под дождями мешки с цементом, щедро присыпанные мелким мусором.
Я натянул перчатки – не хватало еще пораниться и занести столбняк или другую заразу. Заболеть в Зоне – верная смерть, мучительная при этом.
Под ногами хрустело битое стекло, на ветках кустов болтались дряхлые полиэтиленовые пакеты. Здесь следовало быть вдвойне осторожным. Зато за мной уже быстрее пройдут остальные. Немного осталось.
Одиночество разведчика – худшее из одиночеств.
Преодолев последние метры, я обернулся, махнул рукой: подходите. Они и без того уже продвинулись, где-то полпути прошли по следам. Аж на душе потеплело. Никита помахал в ответ – вижу, слежу, если что, подстрахую.
Никогда не понимал альпинистов. Помогая себе руками, оскальзываясь, я пополз наверх. Если медленно идти – муторно, но медленно карабкаться – еще и сложно. Устаешь, рассеивается внимание, перед глазами – огромная груда мусора, которую нужно преодолеть. Ладно бы – гордый Эверест, свалка строительных отходов... Бросать гайки было попросту нечем. Я двигался на голой интуиции и вбитых годами практики навыках.
Вот, например, торчит ржавый, но крепкий с виду, крученый прут. Очень заманчиво схватиться за него левой, очень удобно. И нельзя. Перебирая, как краб, конечностями, я сдвинулся подальше от него, зацепился за край бетонного блока и все-таки бросил в направлении прута камешек – проверить. Затрещало – кажется, «молния», но слабенькая, выдохшаяся. Мне бы хватило, впрочем.
Склон был изрыт норами. Судя по диаметру – крысиными. Или, может, суслики какие-нибудь выбрали такое странное место для жилья. В любом случае, в дыры лучше не совать пальцы: а ну как кто-нибудь укусит.
Держаться от них подальше не получалось – то ли предполагаемых сусликов было много, то ли мерещится мне гадость, а дырки эти – естественные образования.
Волосы на загривке встали дыбом.
– Химик! – заорал Пригоршня. – Сзади-слева!
Вцепившись, что есть мочи, в кустик травы правой рукой, я обернулся, глянул вниз и левее.
Матерь божья!
Вообще я не боюсь насекомых.
Склон подо мной шевелился. Воздух наполнился низким гулом и шкрябаньем тысяч лап. Раздался треск – сработала «молния» – и сознание наконец-то вычленило из сплошного коричневого ковра отдельных особей.
Насекомые-мутанты, каждое – с полметра длиной, с уродливыми лапами, напоминающими черепашьи, рудиментарными, бессильно мелькающими крыльями, черными глазами и внушительными жвалами на темно-коричневых, покрытых панцирем, головах. Сегментированные брюшки заканчивались раздвоенными, торчащими вверх, хвостами.
В том, что твари кусаются, я не усомнился ни на секунду.
Уж очень целеустремленно они ползли.
Из норы буквально у меня под носом высунулись усы. Не выдержав, я выхватил «глок» и всадил в мутанта пол-обоймы. Открыла огонь команда слаженно, но не слишком эффективно. Теперь опасность была повсюду: сверху, сбоку. Огромные медведки двигались не очень проворно, и только потому я был еще жив.
Огнемет бы...
А лучше – вертолет и залп напалма.
Умирать вообще не хотелось, а быть сожранным медведками (обычные, вроде, не хищные? или хищные? а, плевать, эти в любом случае не откажутся от человечинки!) – и вовсе. Как назло, по карманам у меня было пусто, даже подорваться, забрав с собой сотню-другую насекомых, не вышло бы.
– Падай! – заорал Вик.
Сдурел?! Я глянул вниз. Вик сжимал банку с каким-то артом.
– Падай!
Я втянул голову в плечи, сгруппировался, разжал руки и покатился вниз. Медведки отскакивали. Я зажмурился, молясь: только не приложиться виском об острый камень... Лодыжку пронзила боль – или напоролся на стекло, или укусили. В руку что-то впилось. Хрустело – хотелось верить, что хитиновые панцири медведок, а не мои ребра... Я ссыпался вниз. На самом деле падать было невысоко, но кувырки оглушили: поднявшись на четвереньки, я отполз за товарищей и там ждал, когда перестанет кружиться голова. Вик подбежал практически вплотную к усыпанному насекомыми склону, размахнулся и метнул контейнер.
Стекло разбилось.
– На землю! – крикнул Вик. – Замри! – И рухнул, как подкошенный.
Мы попадали, накрыв головы руками. Побороть любопытство я не смог, поэтому подглядывал, стараясь не шевелиться. По-прежнему болела лодыжка и неприятно дергало предплечье, но ранами заняться успею, главное – жив остался.
– Твою ж Зону душу мать! – восхищенно пробормотал Никита.
Подобный эффект производит очень редкий и ценный арт, «морской еж». «Взведенный» еж – грозное оружие. Почуяв биологический объект, мечется по помещению, уничтожая все вокруг. Но Вик применил что-то другое, хотя и похожее: множество маленьких ярко-оранжевых шариков скакали по склонам свалки, презрев силу притяжения и прочие законы физики.
И взрывались, сталкиваясь с насекомыми. Без вспышки, но с довольно громким хлопком, а главное – заметным эффектом: во все стороны летели оторванные конечности, крылья. Рядом со мной шлепнулась все еще подергивающая жвалами голова.
Хорошо, что умирали медведки молча.
Через несколько минут все прекратилось. Вик поднялся, прицелился, несколько раз выстрелил – наверное, добивал покалеченных особей. Склоны свалки опустели.
– Что это было? – спросил Шнобель.
– Еще в Любече купил, – похвастался Вик. – Сказали, «личинки морского ежа» – еж, мол, один, а этих много. На самом деле, насколько я понял, никакие это не личинки. Артефакт такой. Много мелких... эээ... особей, взрываются при взаимодействии с биологическими объектами. Берег на крайний случай. Вот, пригодилось.
– Спасибо, – пробормотала Энджи, вставая и отряхивая волосы от застрявшего сора.
Закончив, она подошла ко мне и принялась осматривать. Не скрою, это было довольно приятно: во-первых, в глазах у девушки светилось искреннее беспокойство, во-вторых, касалась она бережно. Ногу мне прокусили-таки, на разодранной штанине выступила кровь. Хорошо, не сильно досталось – так, кожу повредил. А предплечье я просто оцарапал.
Сильнее всего пострадала одежда – теперь вместо приличного костюма на мне красовались живописные лохмотья.
Пригоршня распотрошил аптечку и вколол универсальную сыворотку и антибиотик.
– Как думаешь, путь свободен? – спросил он. – Идти сможешь?
– Смогу. Надо же забраться наверх. Вик, много у тебя еще «ежей»?
– Увы, больше нет. Вообще ничего более-менее полезного не осталось. Я же по случаю купил, не искал.
– Значит, будем надеяться на удачу.
Я кое-как оправил одежду, поднялся и охнул от боли – нога, конечно, действовала, но плохо.
Энджи протянула мне шприц-ручку с обезболивающим, коснулась запястья:
– Ты в порядке?
– Раз живой – значит, в порядке. – Я выдавил из себя улыбку.
Карабкаться на склон, покрытый останками медведок, не хотелось – мало ли, какие там еще сюрпризы, да и мерзко... Но выбора у меня не было.
* * *
На этот раз склон был чист, и я напрасно дергался при каждом шорохе. Вспотев скорее от страха, чем от напряжения, наконец-то одолел его и поднялся на плоскую вершину холма. Свалка, если верить карте, была небольшая, но край тонул в непонятно откуда взявшемся сероватом тумане, постоянно движущемся, будто что-то кипело там, и вился пар.
Отчетливо тянуло тухлым яйцом. Странно, мусор-то, во-первых, промышленный, во-вторых, старый.
Осмотревшись и не заметив опасности, я поискал, за что бы зацепить веревку. Неподалеку нашелся бетонный блок с торчащей из него арматурой. Рискуя переломать ноги, кое-как доковылял, закрепил трос и вернулся к краю.
Команда стояла внизу. Ждала.
– Все чисто! – крикнул я. – Первый – Вик.
И кинул веревку вниз. Она размоталась с тихим шелестом, зацепив и обвалив несколько камней. Вик крякнул, натянул перчатки и принялся подниматься, упираясь подошвами в ненадежный склон и держась за веревку. Получалось у него быстро – всего через несколько минут он вскарабкался наверх.
– Надо рюкзаки поднять, – сказал Вик.
И правда. Я отдал команду. Никита прицепил мой рюкзак. Вдвоем мы шустро втащили поклажу, правда, я не мог поклясться, что от такого способа транспортировки ничего не пострадало. Следом – рюкзак Вика. Потом поднялся Шнобель.
Порядок определял Никита, но я понимал: Энджи и Вик заодно. Они работают в паре, значит, нужно эту пару разбить. При этом Вик сильный, ловкий и до сих пор как предатель себя не проявил. К тому же, если бы ему нужна была карта, он бы давно ее забрал. А если ему нужно, чтобы мы прошли Зону, мешать не станет. Патриот и Шнобель вряд ли вместе, но по отдельности никому из них нельзя доверять.
Шнобель рюкзак внизу не оставил, так и карабкался с ним на спине. Чисто рак-отшельник – все свое ношу с собой.
Поэтому Шнобель наверх прибыл взопревший и красномордый. Уперся руками в колени, часто и тяжело дыша.
– Пошло. Оно. Всё. Захера. Дальше. Идти-то?!
– За деньги, – ответил я. Глянул вниз и скомандовал: – Энджи!
Девушка сидела на траве. Она поднялась, пошатнулась. Пригоршня подхватил ее под руку. Я ждал. Видно было, что самостоятельно подняться Энджи не сможет.
– Ей становится хуже? – спросил я у Вика.
Дядя развел руками:
– Она не говорит. Никогда не жалуется. Но переход дается ей с трудом.
– Никита! – скомандовал я. – Обвяжите ее за пояс, мы втянем. Энджи, главное, ногами помогай! Перебирай! Сможешь?
Она ответила, но я не расслышал. Сердце защемило. Тяжело больной человек цепляется за любую соломинку, за призрак надежды. Если скрутило и врачи не помогают, обращаются к бабкам-знахаркам, экстрасенсам, священникам и прочим мошенникам, лишь бы не признавать: пора уже сдаться, болезнь победила. Рак легких – приговор. Раз Энджи здесь, значит, операции не будет, а химиотерапия бесполезна. И таблетки она пьет чисто из упрямства. И в Зону идет – тоже.
Зона же все понимает и дает упрямцам шанс.
Так в руки к девчонке попала бесценная карта Бельмастого.
Почувствуй себя работником хосписа, называется. Оттащи безнадежно больную в самую мясорубку.
Но, может быть, мы ее и правда спасем?
Такая тонкая, Энджи, болтающаяся на веревке (Никита не просто обвязал ее вокруг пояса, достал карабины и соорудил беседку), казалась тяжелой. Мы втроем поднимали ее со всей аккуратностью. Вик молча переживал, Шнобель ругался в голос.
Наконец, мы втащили Энджи на «плато». Она попробовала встать, но снова не смогла – лицо белое, в испарине, глаза обведены черным. На четвереньках Энджи отползла от края.
– Вик, помоги ей, – распорядился я.
Вик встал рядом с племянницей на колени, что-то спросил, Энджи кивнула, он распаковал рюкзак, вытащил спальник, бросил на камни.
Да, ситуация. Впереди крайне неприятное место, а у нас в отряде – одна больная девушка и один слегка потрепанный я. По-хорошему, нужен большой привал, но мы не можем его себе позволить: если темнота застигнет нас на возвышенности, нам хана.
Или Энджи пойдет, или придется ее нести.
С Патриотом и Пригоршней никаких трудностей, ожидаемо, не возникло. Никита моментально оценил обстановку и масштаб проблемы. Поскреб в затылке.
– Дела-а. И никакого укрытия.
Значит, подумал о том же, о чем и я: большой привал дал бы Энджи шанс набраться сил, а так... Девушка закашлялась. Вик с отчаянием глянул на меня.
Ну что я мог сделать?
– У меня тут, – сказал Патриот, – аптечка неплохая. На крайний случай. Похоже, крайний случай уже настал.
– Не переводи, – прошептала Энджи, – мне не поможет.
– Поможет, – заверил Патриот, отстегивая объемную аптечку с рюкзака, – еще как. Всем поможет. Это от Болотного Доктора снадобье. Как достал – не спрашивайте.
– Оно что... – Энджи слегка задыхалась, губы у нее посинели, – от всех болезней?
– Ну, практически. Не лечит, но идти сможешь. Создает иллюзию, будто здоров, приток сил. На двенадцать часов. Опасная штука, потом отсыпаться надо и может хуже стать.
– Хуже уже не будет.
– Вот и я так думаю. – Патриот быстро зыркнул на меня, напоминая о ночной находке, будто я мог позабыть. – Что хуже уже не будет. А через двенадцать часов, может, выберемся, найдем укрытие. И ты отдохнешь. Тебе, Химик, не предлагаю.
– Да мне-то что? Пустяки, царапина. Зараза к заразе не пристает.
Снадобье от Болотного Доктора, легендарной личности, не делавшей различия между человеком и мутантом, оказалось какими-то сушеными листьями, скатанными в шарики размером с вишню, на манер дорогого китайского чая.
– Ты уверен? – строго спросил Пригоршня. – Если отравишь – шкуру спущу.
– Не отравлю. Ну хочешь, на себе продемонстрирую?
Шариков на его ладони было всего три.
– Хочу! – набычился Патриот.
– Не нужно. Я верю. – Энджи протянула руку. – Давай. Что с этим делать, заваривать?
– Просто жевать. Прожуешь, полежи полчасика. Должно стать хорошо.
С разудалой улыбкой смертника Энджи сунула траву в рот, скривилась, прошамкала:
– Горько!
– Ложись, – настаивал Патриот, – голова может закружиться.
Энджи вытянулась на спальнике и прикрыла глаза.
– А не пожрать ли нам? – оживился Шнобель.
Вот с виду – обычный мужик, некрупный, толстым назвать уж точно язык не повернется. А лишь бы пожрать!
– Предлагаю организовать разведку, – встрял Вик. – Чтобы не терять времени. Я так понял, ночевать здесь нельзя? Мы с Патриотом можем прогуляться...
– В Зоне нигде нельзя ночевать, – ответил я, – только в укрытии. Если очень припечет, конечно, в лесу тоже... Но не на свалке. Так что ты прав. Но в разведке смысла нет: за полчаса далеко вы не уйдете, а поблизости, вроде, чисто. Пойдем все вместе.
Шнобель обрадовался и принялся доставать консервы. Жевали без аппетита, просто потому, что нужно было. Патриот, движимый романтическими чувствами, соорудил из хлеба и тушенки огромный бутерброд для Энджи, но девушка задремала, и будить ее мы не разрешили: щеки Энджи порозовели, дыхание стало ровным.
– А постоянно это средство применять нельзя? – поинтересовался Вик. – И где найти Болотного Доктора?
– На болоте, – нехотя откликнулся Патриот, – но людей он не любит. Мне через третьи руки снадобье попало. И это не лекарство. Говорил же: оно маскирует болезнь, человек чувствует себя здоровым. Можно и с оторванной ногой побегать... только кровь все равно вытечет и все равно умрешь. Правда, без боли.
– Аналогия понятна. – Вик нахмурился.
Но почему Энджи сразу не сказала, что идет за лекарством? Боялась, что мы не решимся сопровождать умирающую? А ведь не решились бы, плюнули: благородство благородством, а ради чужого человека жизнью рисковать – плохая идея.
Девушка вздохнула и открыла глаза. Вид у нее был хорошо отдохнувшего человека, на губах вновь появилась улыбка.
– Спасибо, Патриот! Чувствую себя замечательно! Пожрать мне оставили что-нибудь?
Пригоршня, злобно покосившись на Патриота, подсел к Энджи и протянул бутерброд.
Пока доедали и собирались, я еще раз сверился с картой. Закрытая туманом область – клубящееся марево впереди. До нее ничего подозрительного не отмечено. Немного смущает то, что медведки на схему тоже не попали... Ладно, разберемся. Я на всякий случай закинулся обезболивающим и почувствовал себя сносно, даже хорошо: повеселевшая и похорошевшая Энджи внушала оптимизм, и не хотелось думать, какой ценой она расплатится за временное облегчение.
А вот после туманной области – деревня Желдаки, обитаемая или нет, непонятно. Потом заброшенная база, лес и собственно поле аномалий и соответственно – артефактов.
Как-нибудь выкрутимся, а там и лекарство обязательно найдем. А лекарство от рака – это, вспомнилось, Нобелевская премия. Интересно, за артефакт тоже дадут? Хороши мы будем, особенно – Пригоршня в своей вечной шляпе – на вручении. Представив Шнобеля в смокинге, прыснул, Никита, разомлевший от кормления больной, улыбнулся в ответ.
– Пора. Порядок движения прежний, – объявил я.
Было подозрительно тихо. Даже мусор хрустел под ногами деликатно – вообще по краю свалка была укатана, наверное, ее закрыли еще до катастрофы. Энджи и Вик приободрились, а вот Никита с каждым шагом становился смурнее: как и я, давно понял – если тихо, жди беды. Идти легко и безопасно, гайки и камушки падают, как положено, мутантов не видно, на экране ПДА – только твоя группа? Молись, сталкер. Зона готовит тебе что-то экстраординарное на десерт.
Это как «глаз тайфуна» – очаг спокойствия посреди бури.
Маленький очажок. Расслабляющий.
Туман приблизился. Не придвинулся сплошной стеной, а просто мы, незаметно для себя, вошли в реденькую мглу. Вроде бы все видно, но слегка расплываются контуры предметов, звуки стали приглушенными, а серое небо размыло, теперь оно сливается с близким горизонтом. И еще – стемнело. Я даже на часы глянул: нет, все нормально, никаких шуток со временем, до вечера далеко. Просто туман становится плотнее и усиливается запах сероводорода.
– Группа, стой! – я поднял руку.
Отряд послушно замер. Я повернулся и понял: от эйфории не осталось и следа. Все – сосредоточены, оружие готово к бою, местность под перекрестным контролем.
– Не хочется мне вперед, – выразил общий настрой Шнобель. – Активно не хочется! Я так подозреваю, ничего хорошего там нет!
– Другого пути тоже нет, – сообщил я. – А если этот указан, значит, можно пройти. Наша задача: пройти без потерь. И как можно быстрее. Хотя быстрота важна только при ловле блох. М-да.
Мысли разбежались: категорически невозможно сосредоточиться на мотивационной речи, когда туман, шагах в десяти становящийся непроглядным, шевелится и вытягивает свои щупальца. Хотя мы не двигались с места, дымка становилась всё гуще, и в ней, кажется, кто-то бесшумно ходил.
– Не стрелять, – прошептал Никита. – Никому не стрелять без команды! Изменяем порядок движения!
Мы перестроились: теперь Энджи, как самая слабая, двигалась в «коробке»: впереди мы с Патриотом, по бокам – Шнобель и Вик, позади – Никита. Скорость снизилась до близкой к нулевой: мы плелись в полутьме, где даже силуэт соседа угадывался с трудом, а звуки тонули в густом тумане, и пытались не вляпаться в аномалию.
Стоило подумать об этом, как очередная гайка, вильнув белым хвостом, ушла в бок. Я тут же остановил группу и отправил следом еще три гайки. Так и есть: неправильно они падают, притягивает их что-то.
Вокруг клубился кисель. Не тот, розовый, ягодный, который подают в столовых, а больничный, овсяный, мучнисто-серый. Влага каплями оседала на ресницах, стекала по шее за шиворот.
Еще одна гайка.
Я прислушался: металлический щелчок, будто она упала на что-то железное.
Все страньше и страньше, как говорилось в детской книжке. А главное, в той стороне ничего не чувствуется, интуиция предательски молчит.
– Проверить периметр, – приказал я.
– Чисто. – Шнобель, идущий с дальней от меня стороны.
– Чисто. – Никита.
– Чисто. – Вик.
– А у меня – не чисто, – это Патриот.
Значит, загадочная аномалия слева и впереди.
– Берем правее, – резюмировал я. – Шнобель, проверь.
Мирный стук падающей мелочи – гаек и камешков.
– Вроде, нормально.
– Три шага вправо. Очень медленно. За Шнобелем.
Мы сдвинулись правее, я проверил – снова можно было идти вперед. Конечно, направление в тумане легко потерять, поэтому шли исключительно по компасу. Зашагали – медленнее черепахи. Свой запас гаек я почти растратил. Надо будет еще наковырять, свалка – самое подходящее для этого место. Только бы из мглы выйти.
Слева что-то темнело. Большое и кубическое – то ли обломок стены, то ли камень. Когда мы проходили мимо, я заметил «хвосты» бинтов – гайки прилепились к грани куба.
Компас, по которому я ориентировался, внезапно сошел с ума: стрелка закрутилась на месте, как намагниченная.
– Что за... – выругался Никита.
И меня осенило. На всякий случай я прицельно швырнул в стену камень – врезался и отскочил. Следом – гайку. Прилипла. В тумане образовалась небольшая прореха, и мы увидели огромный темный брусок, высотой метра в два, «украшенный» металлической мелочью.
– Магнит! – рассмеялся я. – Ребят, это же просто магнит! Здоровенный, правда. Постоянный магнит, надо же. Потому и компас чудит.
– Точно? – усомнился Пригоршня.
– Ну а что это, по-твоему? Напряги остатки школьных знаний. Что у нас притягивает железо? Магнит. Потому и моя интуиция молчит. Штука-то вполне безопасная. Отойдем – и компасы заработают.
Туман сразу показался не таким зловещим: в условиях плохой видимости легко придумать хоть жупела, хоть бабайку. Ну кто в детстве не замечал в ночной комнате притаившихся по углам чудовищ? Самого себя напугать – плевое дело.
– Не расслабляемся, – напомнил Пригоршня. – Магнит, шмагнит... Это – Зона, а не эээ... музей эээ... Всяких технических штук!
Впрочем, его голос звучал довольно весело.
– А ты, Химик, – обратился он ко мне, – мог бы и раньше догадаться. По твоей же научной части!
– Тут лучше перебдеть, – отшутился я. – Чем недобдеть. Ну что, потопали?
И мы потопали. Не так резво, как хотелось бы, но резвее, чем до магнита. Немного расслабились.
Туман по-прежнему был почти непроглядным, и в нем что-то двигалось, наверное, просто тени, он же неравномерный. Смотреть приходилось по большей части под ноги. Я достал фонарь, прикрепил на планку Пикаттини, остальные последовали моему примеру. В водяной взвеси лучи света казались джедайскими мечами, разве что не жужжали. Они метались, перекрещивались, и, честно говоря, мало помогали.
Я двигался в стойке low-ready, подняв винтовку на уровень груди и уперев приклад в плечо, с пальцем на спусковом крючке, но не прижимаясь щекой и не целясь, глядя поверх ствола. Ноги расставлены и напружинены, пятка правой не касается земли, так безопаснее всего отступать, если не поднимать ноги высоко – не споткнешься. Никита, кроме наствольного, еще и на тулью шляпы налобный фонарь прицепил. В общем, видно нас было издалека, и шумели мы, относительно воцарившегося в тумане беззвучия, преизрядно.
Так нам было не очень страшно.
И это нас чуть не погубило.
Я даже не отследил момент, когда слабое и неопасное шевеление в глубинах тумана оформилось во что-то более конкретное: силуэты стали не столь расплывчатыми, задвигались быстрее. Лучи фонарей выхватывали мечущиеся тени, больше похожие на живые организмы, а не на случайный сгусток водяной пыли...
– Стреляй! – завопил Пригоршня дурным голосом.
Я вскинул винтовку и, не целясь толком, принялся палить в туман. По чему стреляем, я соображал целых несколько секунд.
То, что мелькало в тумане все ближе и ближе к нам, напоминало змей или шеи диплодоков.
Палец сам перескочил на спусковой крючок гранатомета – патрон был в стволе, – и я выпалил прямо, не задумываясь о том, куда попаду.
Грохнуло знатно. Заряд был осколочный, и я надеялся, что зацепило как можно больше тварей. Отдачей ударило в плечо. Я опустил левую руку, нащупал в патронташе еще один патрон и перезарядил гранатомет.
– Отставить! – крикнул Пригоршня. – Держать круговую оборону!
Никита стрелял из дробовика от бедра, не целясь. Энджи делала одиночные выстрелы – видно было, как короткий ствол ее пистолета-пулемета дергается, выдавая неопытного стрелка. Патриот палил очередями, Шнобель вполне грамотно обращался с винтовкой, а вот Вик меня удивил. От мужчины его возраста и армейской выучки можно ожидать классической «дуэльной» стойки, до сих пор принятой у нас в полиции и армии: одна рука опущена или за спиной, вторая вытянута, спина прямая, подбородок гордо вскинут... Но Вик держал пистолет обеими руками, подсогнув левую, при этом он ссутулился, наклонившись вперед. Никита, когда натаскивал меня на работу с короткостволом, демонстрировал разницу между американским и израильским стилем. Какой из них какой я, естественно, не запомнил, надергал удобных хватов из обоих, отработал передвижение – и забыл термины, как многие практики.
Вроде бы, Вик держал «глок» по-американски.
Молодец, кстати, так удобнее, чем Дантеса из себя изображать.
Твари, озлобившись, перешли в наступление.
Разглядеть их толком не получалось – что-то очень быстрое и очень-очень гибкое, действительно змееобразное. Меня передернуло от отвращения, но я взял себя в руки и стрелял теперь по возможности по целям.
Тени кружили, делая резкие выпады, Энджи звонко бранилась, сдавленно ругался Шнобель. Все внимание было сосредоточено на мутантах... Я заменил магазин, сунув истраченный в карман – это только в кино ими разбрасываются, а где потом новый возьмешь?
Из-за постоянной стрельбы слышно было плохо, в воздухе, перебивая вонь сероводорода, висел запах пороха.
Новый цикл атаки. Кончатся они или нет?
Показалось, что нас стало меньше. Я заставил себя отвлечься буквально на долю секунды, чтобы пересчитать своих, и остолбенел: не было Патриота.
– Где Патриот? – крикнул я.
Ответом была растерянная ругань.
– Утащили, – отрывисто сказала Энджи, – мы не заметили, а его утащили.
– Ангидрид твою валентность! – не удержался я. – Через медный купорос!
Прямо перед лицом щелкнули челюсти мутанта – больше всего это напоминало пасть «чужого» из старого фантастического фильма.
Я отмахнулся стволом. Тварь скрылась в тумане.
Кажется, самая пора настала молиться и вспоминать прожитую жизнь, утешая себя тем, что скоро с семьей увижусь...
Закончилось все еще быстрее, чем началось. Мутанты растворились в тумане, словно их и не было. Если бы не исчезнувший Патриот, можно было бы решить, что мы стали жертвой морока.
– Надо его найти, – прохрипел Никита.
– Его сожрали, да? – пробормотала Энджи. – Его что, съели, поэтому нас оставили в покое?
Я посветил на землю. Несколько шагов – и вот он, кровавый след. Небольшая лужица черной жидкости, вокруг – отстрелянные гильзы. Укусили его, что ли? Такое чувство, что подстрелили.
А потом уже сбили с ног и потянули. Насколько же быстро это произошло, что никто ничего не заметил? Конечно, мы были сосредоточены, но ведь Патриот даже крикнуть не успел!
Дальше его волокли – на камнях и мусоре остались мазки крови. Мы двинулись по следу, не забывая прислушиваться и смотреть по сторонам. Паники не было – только опустошение, то, что приходит за гранью страха и отчаяния. Не выбраться нам со свалки. Легко бороться со зримым врагом, а с невидимым, появляющимся ниоткуда и исчезающим никуда, что делать?
Патриота мы нашли быстро.
Он сидел, привалившись спиной к груде битого кирпича, на коленях лежал «калаш», рюкзак валялся рядом. Патриот тяжело, булькая, дышал, на губах пузырилась кровавая пена. Одежда – лохмотьями, грудь, ноги в крови. Не понятно даже, куда он ранен.
– Друг! – Никита упал рядом с ним на колени, принялся обшаривать. – Дружище, сейчас мы тебе поможем! Где у тебя это снадобье, которое ты Энджи давал? Сжуешь листиков, а мы перебинтуем, донесем тебя до укрытия! Ты что, умирать тут вздумал?
Он тормошил и тормошил Патриота, но тот не откликался. Глаза его были приоткрыты, поблескивал белок. Я с удивлением заметил, что начало светлеть – туман редел.
– Бойтесь, – пробормотал Патриот еле слышно. – Бойтесь Скубиду.
– Ты о ком? – переспросил Пригоршня.
Но Патриот не ответил – хриплое дыхание его прервалось, он дернулся, выгнулся дугой, уронив автомат, и умер.
Мы замерли в молчании.
– Предсмертный бред, – высказался Вик. – Надо его похоронить, да, по сталкерским обычаям?
– Надо-то надо, – Шнобель почесал нос, – но место уж больно поганое, нельзя здесь задерживаться.
Нам ничего не оставалось, как согласиться. Поднялся ветер, и туман практически истаял, и тварей не было заметно, зато проглянул край свалки. Видимо, мутанты приходили только во мгле. Никита осторожно расстегнул нагрудный карман мертвого товарища, где по традиции хранили паспорт, достал и протянул мне документ.
Я открыл его.
Патриота звали Александр Галицкий, он родился в Москве, и было ему тридцать два года. За обложку он вложил пятитысячную купюру и листок с телефонами.
Вспомнив свои подозрения, я отстегнул его ПДА, открыл отправленные сообщения: пусто. Зато мигал желтый конверт непрочитанного входящего.
«Патриот, спасибо, сведения получили, теперь ждем информацию о вашем маршруте. До связи».
Ругнувшись, я зачитал сообщение вслух и добавил:
– Вот, кто сливал наш маршрут. Осталось выяснить, кому.
Шнобель снял его окровавленную куртку и принялся обыскивать, Пригоршня похлопал по карманам его штанов, вытащил нож и рулончик туалетной бумаги. Шнобель издал радостный возглас, демонстративно щелкнул своим модным ножом, вскрыл потайной карман и с видом победителя вручил мне пластиковую карточку. В ней значилось, что Галицкий был подполковником российских спецслужб. Действующим причем. Не «военсталом», а настоящим контрразведчиком.
Вот этот парень с отечественным оружием – из ФСБ?!
Под ложечкой засосало: вот оно как, вот он – «крот», лежит мертвый. И с одной стороны – значит, опасность со стороны загадочных «мародеров» и прочих темных личностей (узнаю почерк родной «кровавой гэбни»!) нам больше не грозит. И никто не узнает, куда мы идем. С другой, ФСБ начнет искать сотрудника, а нас с Пригоршней в Зоне каждая радиоактивная свинья знает. И с третьей – жаль парня. По-человечески он был мне симпатичен, даже не хочется верить, что он предатель.
Энджи подошла ко мне, потопталась рядом, словно хотела что-то спросить, но передумала.
Мужчины молчали.
– Нужно идти, – наконец, сказал я. – Патриота... Сашу... придется оставить. Документы передадим родным. Нам нужно идти, пока снова не поднялся туман.
Разобрав имущество покойного и прикрыв ему лицо его же курткой, мы двинулись к краю свалки. Туман больше не сгущался, путь был ясен и прост, и только на сердце – невозможно гадко. Шнобель, яростно и зло улыбаясь, нес за спиной гитару Патриота.
Будто удовлетворившись одной жертвой, Помойка отпустила нас. Ветер стал сильнее, разогнав не только туман, но и низкую облачность, выглянуло закатное солнце, низкое, красное, подсвечивающее все контрастным алым светом. С края холма я смотрел на березовую рощу внизу. Казалось, что стволы истекают кровью.
Предстоял спуск. Зелье, которое покойный Патриот дал Энджи, еще действовало, и девушка держалась бодро.
На этот раз на разведку отправили Шнобеля, он сам вызвался. Я был ему благодарен: укушенная нога разболелась, голень раздуло, надо бы антибиотики вколоть. Шнобель резво спустился вниз и заявил:
– Все чисто, нор нет.
– Тогда жди внизу, – приказал Никита.
Заметив мое состояние, напарник принял командование группой – без лишних слов, просто перехватил, как подхватывают падающего... Оказалось, медведки ядовиты, и я с трудом держался. Хотелось просто лечь. Может человек взять – и заболеть, переложив ответственность на других? И пусть они себе идут дальше, добывают лекарства, а меня спрячут в схроне, оставив еды и воды, я потерплю. Спать буду, спать, спать...
– Андрей, – Энджи внезапно оказалась рядом, обняла за плечи, усадила на землю, – что с тобой?
– Нормально всё.
– Ты горишь, у тебя жар! – она легко прикоснулась губами к моему лбу, отстранилась.
Глаза у Энджи были глубокие, умные, огромные, и очень печальные.
Вспомнилась любимая книга отрочества – «Три товарища» Ремарка. О настоящей мужской дружбе и о настоящей, раз в жизни приключающейся, любви. Главная героиня, возлюбленная героя, была с самого начала обречена – и знала это, и потому отдавалась жизни ярко, бездумно и безумно. Энджи похожа на нее. Та же жажда жизни и тот же привлекательный для здоровых флер обреченности, отмеченности судьбой.
Я тряхнул головой, собирая мысли в кучку.
– Наверное, медведка была ядовитая, – улыбнулся через силу.
Энджи пошарила в кармане и достала знакомый комочек листьев – то самое чудо-лекарство. Одну штуку она съела, значит, осталось всего две. И ей нужнее.
– Нет, – отказался я. – Это всего лишь лихорадка. Спустимся, обустроимся на ночлег, я приму антибиотики, выпью водки. Сорок градусов должно быть в стакане, а не в организме... И все со мной будет хорошо.
– Ты же не умрешь? – спросила она требовательно.
Вот и что теперь делать, как отвечать? Энджи положила руку мне на колено.
– Ты же не умрешь, правда, Андрюша?
Ненавижу свое имя. Во-первых, паспортные данные давно не имеют ко мне никакого отношения: Андрей Нечаев остался в «цивильном» прошлом, по Зоне ходит Химик, бывалый сталкер. Во-вторых обращение «Андрюша» напоминает о маме. А я не хочу о ней вспоминать – слишком больно до сих пор. Но из уст Энджи прозвучало так... интимно и, в то же время, тепло, хорошо.
– Не дождетесь! – перевел я все в шутку.
На нас смотрел Пригоршня. Без злобы и зависти, но с затаенной обидой. Сил разбираться не было, поэтому я слегка отодвинулся, и Энджи убрала руку, вздохнула:
– Пожалуйста, побереги себя. Я не хочу, чтобы ты умирал.
– Энджи, – решился навсегда закрыть тему, – тут не говорят о смерти, чтобы не накликать. А за меня не волнуйся: я любимчик Зоны, так просто не сдохну. Буду жить и всем надоедать занудством. Так что прекращай волноваться.
Следом за Шнобелем уже спустился Вик, и я подтолкнул Энджи:
– Давай-ка вниз. Пригоршня поможет мне спуститься.
Она встала и направилась к спуску, как будто и не было этого диалога, короткого, но насыщенного эмоциями.
Мы с Пригоршней остались вдвоем.
– Жалко Патриота, – пробормотал он. – Хоть и знаю теперь: предатель, военным стучал, а все равно...
– Это – Зона. Живи ярко, умри молодым.
Пригоршня странно на меня покосился.
– Ты того. Не надо про смерть.
И я понял: друг боится за Энджи. Запала она ему в сердце. Бывает.
– Хорошо, не буду. Спустишь меня? Что-то совсем ноги не ходят.
Не ходят – это мягко сказано. К дергающей боли в ноге и лихорадке прибавилась эйфория, которая бывает при очень высокой температуре. Меня даже подглючивало: пространство то сжималось, то растягивалось, а время и вовсе куда-то пропало. Поэтому ни спуска, ни дальнейших поисков укрытия я не запомнил, выпал из жизни команды.
Очнулся уже в спальнике.
Горел костер, освещая провалившуюся – только балки остались – крышу какого-то дома. Осмотрелся: три стены защищали от ветра, четвертая – наполовину разваленная – создавала иллюзию закрытого пространства. Стены из бруса, старого, потемневшего от времени.
У костра собралась вся команда. Шипели, разогреваясь, консервы в открытых банках, и несмело трогал струны гитары Шнобель. Играть не решался – просто гладил, и инструмент отзывался протяжным стоном, оплакивая погибшего хозяина.
Я был весь мокрый – температура спала, наверное, меня чем-то обкололи, пока дрых. Интересно, хоть сам дошел или Пригоршня донес на могучих плечах?
Энджи сидела, притянув колени к груди и обняв их, смотрела на огонь. Вик заваривал чай в походном котелке.
– Где это мы? – спросил я и попробовал сесть.
Голова кружилась от слабости и зверски хотелось жрать, в остальном – норма.
– Да домик какой-то. Помнишь березовую рощу? Вот за ней, – откликнулся Никита.
Энджи вскинулась, улыбнулась мне.
– Сам дошел или несли?
– Сам дошел, – ответил Шнобель, – мотался, как пьяный, и уверял, что идешь сдавать экзамен. Я тебя лично под руку держал, чтобы в «топку» не влез – аномалий кругом полно. Хорошо, мутантов нет.
Я выпутался из спальника, вывернул его, чтобы просушить, развесил поближе к костру. Клацая зубами от ночной прохлады, переоделся.
– Мужской стриптиз, – прокомментировал дорогой друг Никита, – смертельный номер. Исполняется впервые замерзающим сталкером!
– Кстати! – оживился Шнобель и полез в рюкзак. – Надо выпить. Химику для здоровья и сугреву, нам – за упокой души сталкера Патриота.
И извлек литровую флягу. В ней булькало – не доверху налито.
– Подставляйте, братцы, кружки! По фирменному рецепту перцовка – Шнобелевка!
Похоже, Шнобель обрадовался смерти Патриота, воспрянул. Его можно понять: теперь-то подозревать в стукачестве не будут. Мы подставили кружки, и Шнобель плеснул каждому остро пахнущей коричневой жидкости.
Я осторожно понюхал: пахло перцем, спиртом, травами.
Выпили, не чокаясь. По телу разлилось тепло. Энджи заботливо подвинула мне банку тушенки, и я набросился на горячее мясо, капая жиром на штаны. Мне было хорошо. Костер горел, согревая, еда вкусная, настойка обжигала горло, но успокаивала и настраивала на мирный лад. Остальные тоже расслабились. Обменивались короткими замечаниями о прошедшем дне, не затрагивая печальную тему. Орали неподалеку лягушки и пробовали голос ночные птицы.
И вдруг донесся далекий клич:
– Эй-гей-гей-гей!
Вдалеке отозвались. Вроде, протрубил рог. Пригоршня вскочил, схватил дробовик, бросил, взял винтовку и бросился к стене. Шнобель уже целился в ночь. Облака, текущие по ночному небу, ускорили бег, и скорее до меня дошло: они пикируют вниз!
Пара минут – и окрестности окутал туман, повисший клочьями.
– Блин, только расслабилась, – пожаловалась Энджи, нехотя доставая из кобуры пистолет. – Такой вечер испортился.
Затрещал костер, и Вик накрыл дрова целлофановым пакетом, чтоб не сырели.
Аппетит пропал, настроение ухудшилось. Я закатал штанину: отек спал, осталось покраснение и припухлость. Взял винтовку, лениво глянул за плечо Пригоршни.
Клич повторился – на этот раз ближе. Пригоршня кивнул в сторону звуков:
– Кто это горлопанить вздумал? Главное, зачем?
– Между прочим, нам в ту сторону идти, – прошептал Шнобель.
– Новый вид мутантов – крикуны, – сострила Энджи. – У них такой противный голос, что они им убивают.
В лесу, окружающем дом, захрустели ветви, мы заняли круговую оборону. В тумане проступали самые ближние стволы сосен, дальше словно разлили кисель. Вот он зашевелился, и появился едва различимый человеческий силуэт, я прицелился, отметил, что у ночного гостя что-то с туловищем, но что именно, сказать трудно: оно, вроде, шире и короче человеческого. Жаль, туман мешает разглядеть.
В тумане что-то зашевелилось, существо издало гортанный звук, который мы поначалу приняли за рожок. Я предположил, что это сигнал к атаке, и положил палец на спусковой крючок, но, к счастью, существо с треском ломанулось в лес.
Выждав, когда стихнет топот его и сородичей, Шнобель прошептал:
– Что это было, вы разглядели?
– Фиг знает, – ответил Пригоршня. – В тумане не видно. Наверное, человекообразный мутант...
И тут над лесом громом прокатился выстрел. Это плохо. Значит, не мутанты, а люди. Возможно, коллеги Патриота, и теперь нас ожидает горячий прием. Я поделился мыслями, все задумались. Вик плеснул в костер водой, принялся затаптывать горящие головешки.
– Нет, что-то не сходится, – сказала Энджи. – Если ищут нас, то чего шумят, как олени во время спаривания? Может, это местные чудаковатые? Ну, типа Отца, которого вы пристрелили?
– Даже если так, они в кого-то стреляют. Или стреляют в них, – сказал Вик, приваливаясь к стене, как и все мы. – Я так понял, следующий пункт остановки – Желдаки? Что вы о них знаете?
– Сейчас – ничего, – ответил Никита. – Раньше, вроде бы, кто-то жил. Тут натовская база, наши предпочитали не соваться, говорят, тут люди пропадали.
– Они везде пропадают, – шепнула Энджи.
– Да, – кивнул Никита, – но кое-где особенно часто. Говорят, это дело рук натовцев.
Тем временем крики стихали. Далеко и неопасно грохнул выстрел и воцарилась тишина. Некоторое время мы целились в туман, но вскоре поняли, что это бессмысленно, и расселись по местам. Вик и Пригоршня остались дежурить.
Увлеченный проблемами, я не сразу заметил, что Энджи плохо.
Нет, она не упала, она по-прежнему сидела, сжимая кружку обеими руками – ей в перцовку заботливый Вик подлил чая. И не кашляла. Просто губы побелели и выражение лица стало потерянным. Лучистые глаза поблекли, на выбившиеся из «хвоста» локоны бисеринами осел туман.
Энджи сидела как раз напротив меня, остальные не могли этого видеть.
– Вик! – позвал я. – Кажется, Энджи нехорошо!
Девушка на реплику не отреагировала.
– Инвалидная команда! – простонал Пригоршня.
Тактичный он все-таки, внимательный. Вик подошел к двоюродной племяннице, вынул кружку из ослабевших пальцев.
– Энджи, ты меня слышишь?
Не отвечает.
Мы сгрудились вокруг Энджи. Вик осторожно положил ее на расстеленный Пригоршней спальник. Девушка была в забытьи.
– Помните, что Патриот про побочные эффекты говорил? – спросил Шнобель. – Похоже, лекарство перестало действовать. Теперь она спать будет.
Склонившись, Вик прислушивался к дыханию Энджи – ровному, как у крепко спящего человека. Наверное, Шнобель был прав: снадобье Болотного Доктора закончило действие, и теперь Энджи проспит какое-то время.
– Значит, так, – решил я. – Всем отбой. Дежурим по очереди: Вик, Шнобель, потом – я, потом – Пригоршня. Следить не только за периметром, но и за Энджи, если ей станет хуже, всех будить.
– Нет, – возразил Пригоршня, – ты еще очень слаб. Поэтому дежурь сейчас, а потом отсыпайся.
Да, он прав.
Все улеглись, но еще долго ворочались в мешках. Я сидел рядом с Энджи. Кряхтел и потрескивал древний сруб, вокруг что-то шуршало, бегало, летало. Кажется, слышно, как растет трава.
Туман понемногу рассеялся, над горизонтом плыла ущербная луна, и звезд было мало.
Даже когда глаза привыкли к полутьме, я мог пересчитать звезды. Они не сливались в единое мерцающее полотно, как в августе, не кололи глаза безразличным злым светом, как в январскую стужу – смотрели миролюбиво и любопытно. Энджи дышала.
На границе слышимости прозвучал боевой клич, стих и больше не повторялся.
Через два часа меня сменил Вик, и я провалился в забытье, и видел во сне, как иду к легендарному Монолиту, прошу об одном: исцели ее.
Наутро я проснулся абсолютно здоровым, укус успел зарубцеваться (на мне вообще все подживает, как на собаке), лихорадки не было и следа. Любит меня Зона, бережет.
А Энджи так и спала, металась во сне, и по бледному лицу Вика я понял: дело плохо.
Завтракали молча. Отставив пустую чашку, Вик взял слово:
– Патриот говорил, что она должна проспать долго. Давайте дадим ей время до обеда, не будем будить.
О том, что будить пытались, и что не смогли поднять, Вик умолчал.
– А потом, – продолжил он, – растолкаем и дадим еще одну порцию снадобья. Ей надо дойти.
– Осталось две порции, – сказал я, – на два дня пути. Вик, мы не успеем. Пусть лучше идет сама, если сможет, прибережем на крайний случай. И нам повезло этой ночью – никто не пришел, убежище было хорошее, дрова, даже тепло. В следующий раз, когда Энджи срубит, может так не повезти.
Поймал себя на том, что подыгрываю ему: мол, все в порядке, у девушки просто отходняк, – и смутился.
– Надо ее вещи разобрать, – предложил Шнобель, – оставим в рюкзаке только шмотки, они легкие. Нам по два кило сверху – фигня, и не заметим. А Энджи совсем слаба.
По лицу Никиты я понял: на руках ее понесет, если не очнется. И дотащит ведь. Мутантам горло перегрызет, аномалии перешагнет, совершит подвиг во имя любви.
Легкий туман, поднявшийся с рассветом, рассеивался под лучами солнца. Лицо Энджи было бледным, в капельках пота.
Мы ждали. Мы разобрали ее рюкзак, распределив тяжелое. Лекарства, уже не скрывая их, забрал Вик. Энджи все еще спала.
Делать было нечего. Мы в очередной раз сверились с картой, основные ориентиры я занес в ПДА: сейчас, подсказывала интуиция, карта не была уже важна, важно было – кто идет, а не куда. Шнобель мучил гитару Патриота, извлекая из нее мяукающие звуки, и даже что-то мурлыкал под нос. Я прислушался:
По Зоне тащится мужик —
Тяжел хабара груз!
Под артефактами поник,
Мечтает съесть арбуз.
Но до трактира – сотни верст
И тысячи кэмэ...
Плетется сталкер, тяжек путь
По проклятой земле.
Хей-хо!
Он вспоминает о родных,
О сгинувших друзьях.
Вот на пути его родник —
Но воду пить нельзя.
Напьешься – облысеешь весь
И пятнами пойдешь.
Плетется сталкер, будто крест,
Хабара тащит груз.
Хей-хо!
Шнобель заметил мое внимание и запнулся. Я понял: он импровизировал, раньше не слышал такой песни, а то запомнил бы. Да уж, богата Зона талантами. Никогда бы не заподозрил Шнобеля в тяге к стихосложению!
Энджи вздохнула и открыла глаза.
Она все еще была слаба и чувствовала себя плохо, но идти могла. Правда, выдвинулись мы только после обеда, под ярким солнцем. Впереди шел я, следом – поддерживающий девушку Вик, замыкали Шнобель и Пригоршня. Энджи спотыкалась, часто останавливалась, чтобы отдышаться, она была непривычно молчалива, подавлена. Снадобье Патриота пока что не пригодилось, но я с ужасом понимал: долго ей не продержаться. Энджи идет на чистом упрямстве, на мечте о панацее.
А на самом деле, если посмотреть правде в глаза, она умирает.
Не от аномального или радиоактивного излучения, а от рака.
Не стань я химиком – с маленькой буквы – может быть, выбрал бы фармакологию и, чем черт ни шутит, отыскал бы лекарство от рака. Но я подался в Зону. И лекарство так и не придумали.
Пригоршня балагурил, неуклюже шутил, и только его голос нарушал жаркую послеполуденную тишину.
До следующего отмеченного на карте пункта, деревни Желдаки, оставалось такими темпами часа три-четыре пути, а то и дольше, в Зоне особо не угадаешь.
И я не хотел загадывать, что ждет нас за поворотом.