Глава 8
Солнце только встало, обещая жаркий и долгий день, скорее летний, чем весенний. После вчерашних событий все были немного дерганые: Энджи поджимала губы, угрюмо молчала – видно, вспоминала «дядю» и пыталась понять, был ли он самозванцем, использовавшим ее предателем или все-таки – сердобольным родственником. Пригоршня вился вокруг девушки, но заговорить не решался, хмурился – там, в голове, под ковбойской шляпой, шебуршились какие-то мысли, и это мне заранее не нравилось.
Мне, как капитану Зеленому из детского мультика, вообще ничего не нравилось.
Особенно – лес.
Наверное, живи я в городе, обычном городе, среди бетона и асфальта, я бы с удовольствием гулял по лесу – молодому, сосновому, тонкоствольному. Знакомый сталкер-ботаник по имени, разумеется, Ботан, говорил, что такой называется «жердняк». После того, как поделился новым словом, Ботан до самой смерти своей (в лесу, кстати), звался Жердняком... Почти желдаком.
Итак, на взгорке, прямо перед нами, начинался молодой сосновый лес – прозрачный, теплый, зовущий, с ярко-изумрудной травой, пронизанный солнцем... И однозначно опасный. Впрочем, здесь, почти в сердце Зоны, не могло быть неопасных мест.
Энджи по неопытности повеселела – наверное, вспомнила оздоровительный лагерь или санаторий, лето, каникулы. А мы с Пригоршней переглянулись и полезли проверять рюкзаки, оружие и обмундирование.
После смерти Шнобеля и Вика к нам перешла их снаряга. До сих пор мы перли оружие Вика и Шнобеля, не оставлять же его желдакам, но теперь пришло время избавиться от лишнего. По открытому пространству, еще и относительно безопасным местам, можно тащить тяжелые даже с «облегчалками» рюкзаки и по два набора оружия, но мы планировали нагрузиться артефактами, и на обратном пути попросту не подняли бы груз.
– Надо делать схрон, – сказал Пригоршня, – не бросать же добро.
Схрон – это святое. У нас с Пригоршней, помимо основного, в Любече, есть заначки в разных концах Зоны, в приметных и неприметных местах, отмеченные на ПДА. Иногда такой тайник может спасти жизнь.
– Схрон? – удивилась Энджи. – Ребята, вы в своем уме? Вы сюда возвращаться собираетесь?
– Тю. То такое. – Пригоршня неопределенно повел рукой. – Никогда не знаешь, когда пригодится.
– Не собираемся, – перевел я, – но человек предполагает, а Зона располагает. К тому же нам предстоит путь на заброшенную базу, и я задницей чую неприятные сюрпризы. У нас по два набора оружия, а если бежать придется? Однозначно, надо сбрасывать балласт.
Мы опустились на еще влажную от росы траву и расстегнули рюкзаки.
Патронов теперь с избытком, то есть, предположительно, достаточно. Патронов много не бывает. Их оставлять никак нельзя. Коробки и магазины легли в наши рюкзаки. Надо сказать, свинец – металл тяжелый, поэтому весят патроны, что для дробовика, что для винтовки, что для пистолета вполне прилично. Хорошо, существуют «облегчалки», их мы тоже забрали из рюкзаков погибших товарищей и недруга.
Потом – аптечки. Только безумец выбросит аптечку. Правда, посовещавшись, мы отложили лишние жгуты, два израильских бандажа и перевязочную мелочь, забрав кровеостанавливающие, обезболивающие с морфием и несколько других дорогих препаратов. Это много не весит, но место занимает.
Артефакты. Стандартные, «облегчалки», «батарейки», «паутина». В вещах Вика попалось два контейнера с неопознанными артефактами – тоже забрали, потом разберемся.
Оружие Шнобеля и Вика нам не нужно. Пусть оно и в хорошем состоянии, но у нас – свое.
На запас консервов Никита долго любовался, покачивая головой и вздыхая: сталкерская практичность боролась с легендарной национальной жадностью.
– Ты рюкзак попробуй поднять, – посоветовал я. – Если еще и банки положим – точно не упрем. И так еле тащили, а как дойдем до леса...
– Уговорил, – буркнул Пригоршня.
Осмотрелся в поисках подходящего для схрона места.
Оно нашлось почти сразу – недалеко от нас, поросший мхом, покосившийся, виднелся колодец – не древний сруб с «журавлем», а бетонное кольцо с ржавой цепью и валяющимся тут же дырявым ведром. Над колодцем нависала старая, развесистая ива. Мы дружно уставились в ту сторону. После деревни желдаков не наблюдалось никаких признаков цивилизации.
И снова шевельнулось недовольство.
За каким чертом мы поперлись дальше? За полем артефактов? Таинственном, не факт, что существующим, Зерном? Волшебным излечением Энджи? Я сам-то в это верю? Нет, не верю. Поперлись потому, что вела Зона, звала Зона, а мы не могли – и не хотели – возразить. Вот, колодец подсунула.
– Надо посмотреть, – решился Пригоршня, сдвинул шляпу и почесал затылок. – Только не вдвоем. Мало ли... Кто-то должен остаться.
Я вынужден был согласиться. И даже предложить свою кандидатуру:
– Давайте, я пойду. Мало ли – аномалия, я их чую.
– Я прикрою, – откликнулся друг.
Внимательно прислушался к себе: не вызван ли приступ внутреннего бубнежа близостью аномалии? Вроде, нет. Устал просто, вымотался. Ну, вперед.
К колодцу я подошел почти без опаски, кидая гайки на полметра вперед и подбирая, – ни одна не зависла в воздухе, ни одну не закрутило, не повело. Тишь, гладь, божья благодать. Самое время привал соорудить, перекусить, потравить байки, помянуть Шнобеля. Только сначала – схрон.
Бетонное кольцо почти вросло в землю, цепь проржавела, а от ведра осталось только воспоминание. Остановившись за пару шагов до колодца, я кинул гайку сперва в ведро (ожидаемый гулкий «боммм»), а потом – внутрь кольца. Ни плеска, ни другого звука. Листья с ивы, что ли, дно устлали?
Ладно. Рискнем.
Придвинулся чуть ближе, отправил в колодец следующую гайку. Чтобы заглянуть внутрь, придется подойти вплотную. Но место для схрона хорошее: по доброй воле ни один сталкер сюда не сунется. Аномалий я по-прежнему не чувствовал, да и подавленность, раздражительность отступили: делом занялся. Не люблю пустых брожений, да и кто их любит? Вот с конкретной целью разведка – другое дело.
Наконец, я подошел вплотную, перегнулся, слегка опершись о бетонное кольцо, и заглянул внутрь колодца.
Темнота. Солнце, заслоненное ивой, высвечивает дно. Из проема веет прохладой, кольцо на ощупь тоже холодное, в тени не успело нагреться. Мирное такое место, чисто пастораль. На всякий случай – еще одна гайка. Мелькнул и исчез во мраке белый хвост.
– Видишь что-нибудь? – окликнул Пригоршня.
Я обернулся. Они с Энджи следили за мной внимательно, подняв оружие. Спасибо, друзья. Аж на душе потеплело.
– Ничего не вижу, сейчас фонариком посвечу.
Достал фонарь, нажал кнопку, луч прорезал колодезную тьму. Как и ожидалось – плотный слой опавших с ивы листьев, мокрых, слегка залитых водой. Отблескивают. Прежде, чем сюда спускать припасы, нужно будет их герметично упаковать. Или рядом прикопать, под ивой? Так, пожалуй, логичней будет.
– Тут мокро! – сказал я. – Давайте под иву...
Вот не стоило отвлекаться. Внимание рассеялось, и я не сразу понял, что листья на дне колодца зашевелились. Показалось, что просто луч фонаря мазнул. А потом, через несколько длинных мгновений, я понял, что это не листья. Это – мелкие летучие мыши, обычные для любого города средней полосы. Спрятались, бедолаги, от солнца... На дне, правда, почему-то...
– Мышек тут летучих... – начал я и осекся.
Тварюшки ползли по стенам колодца. Черт знает, почему не пробовали взлететь – карабкались, цепляясь лапками, уставившись на меня бусинами глаз, шелестя бессильными крылышками.
Первые уже доползли почти до верха. Теперь я различал не только шелест крыльев, но и шипение.
В детстве любил летучих мышей, а тут вдруг перестал. Не отрывая взгляда от края колодца, начал пятиться. Вот показались первые курносые морды. Мерзкие такие, хищные. Мыш уселся на бетонном кольце, пискнул несколько раз пронзительно и взлетел. Следом за ним – другие. Одна тварь пронеслась прямо у меня под носом, едва не задев крыльями, заверещала. Кажется, они не опасны. Я опустил винтовку, вытер рукавом холодный пот со лба.
– Вот ведь пакость, – откликнулся Никита.
– М-м-мерзк-кие, – выговорила Энджи.
– Зато – безопасные!
Я снова обернулся, чтобы улыбнуться напарникам, и снова – зря. Сглазили меня, что ли? Будто первый раз в Зоне...
У Энджи – выразительное лицо, эмоции тут же проявляются. Сейчас девушка побледнела, только на скулах вспыхнули ярко-красные пятна. Вроде, она пыталась что-то сказать, но не могла. Пригоршня коротко выматерился, глядя мимо меня.
И только тогда я медленно, как распоследний тормоз, обернулся.
Оно лезло из колодца.
Что-то уже мелькало над краем, кожистое, складчатое – не то сложенные крылья, не то уши. Пригоршня выстрелил из винтовки. Пуля чиркнула по коже. И тварь завизжала. Показалось, что барабанные перепонки сейчас лопнут, меня оглушило, пригнуло к земле, будто лез из колодца былинный Соловей-разбойник, а не мутант.
На миг я потерял всякую ориентацию в пространстве. Осталась только резкая боль в ушах – настолько сильная, что все остальные органы чувств отказали. Наверное, поэтому я пропустил момент, когда мутант взмыл в воздух.
Таких мы еще не видели, да и никто из сталкеров не видел.
Нетопырь из детских кошмаров, Бэтмен, переметнувшийся на темную сторону, вампир в первоначальном понимании этого слова. Уродливая голова, нос приплюснут, ноздри вывернуты, хрящеватые огромные уши, подслеповатые глазки, крохотные, как горошины черного перца, раззявленная пасть с острыми, длинными, сантиметров по двадцать, зубами. Голова, относительно ушей и зубов, кажется крохотной. Широкие плечи – прям два Пригоршни, короткое, уродливое тело с рудиментарными задними конечностями и развитыми, обезьяньими, руками. Крылья хлопают, но монстр не порхает, движется тяжело, хотя и быстро, рывками.
Нетопырь снова завизжал, но теперь он был над нами, и звуковая волна получилась не столь точно направленной. Энджи, зажав уши, валялась на земле, Пригоршня пытался прицелиться, но тряс головой... кажется, я тоже встряхивал головой, пытаясь избавиться от ваты в ушах.
Он носился над нами и орал, и непонятно было, опасна эта тварь или просто противна.
Я попытался прицелиться, но очередной вопль заставил зажмуриться. Нет, это бесполезно.
На крики отреагировали мелкие мыши: с писком они кинулись к вожаку, и вокруг него завертелся целый вихрь крылатых тварей. Гомон стоял невообразимый, в воздухе воняло остро, как в курятнике.
Пригоршня матерился, болезненно кривясь. Я все-таки выстрелил два раза из пистолета, но оба – «в молоко». На траве блестели стреляные гильзы. В голову пришла идея. Подобрал две штуки, сунул в уши – если нет наушников, самый простой способ. Стало тише, и ко мне частично вернулась способность соображать, по крайней мере, воспринимать окружающую реальность.
Пока что мутанты не нападали. Да, оглушали, дезориентировали, носились над нами, но не нападали. Хотя, судя по клыкам, могли бы и растерзать, не просто кровь выпить.
Как с ними бороться, не совсем понятно. Конечно, Пригоршня рано или поздно очухается и стрельнет из дробовика, и даже есть шанс, что какое-то количество мелочи погибнет, но не факт, что вожака этим возьмешь.
Имеются неизученные артефакты Вика. Один раз арт из его запасов уже здорово помог в «уничтожении мелких целей» – на свалке, при встрече с медведками, но только один раз. И проверять, что скрывается в оставшихся контейнерах, я не очень хочу.
– Фак зис мышь! – раздался знакомый говорок.
Я обернулся. Так и есть, на летучих мышей, разинув рты, пялились двое желдаков. Что они здесь делают? Неужели шли за нами в надежде ограбить, подкравшись тихонько сзади?
Были они совершенно карикатурной парочкой. Один – хайрастый, бородатый, ярко-рыжий. Второй – мелкий, рахитичный, в тюбетейке и без бороды, видно скошенный подбородок.
– Мутантс! – воскликнул бритый. – Очень бед! Нападать ту ит эни тело! Гоу бежать!
– Фак! – воскликнул мелкий, привлекая к себе внимание мутантов. – Воу!
Вожак, взмахнул крыльями и повернул к ним уродливую башку, и желдак не выдержал, пальнул по нему, разворачиваясь, чтобы спастись бегством.
Хайрастый вскинул ружье – древнюю охотничью двустволку. Его товарищ выпалил в воздух картечью. И грянуло еще два выстрела.
– Факин все! – заорал бритый. – Гоу ту ад!
Я даже посочувствовал бедолагам.
Хайрастый переломил ствол, деловито перезарядил двустволку и снова выпалил. Повисло дымное облако. Заорал, переходя в неуловимые ушами, но больно бьющие по мозгам, частоты, вожак мышей.
Мне стало страшно. Так страшно, как не бывало никогда.
Бывает страх, он подстегивает тело – получив сигнал «спасайся», организм начинает вырабатывать адреналин, гормон стрессовой ситуации. Чаще бьется сердце, мелкая моторика идет к черту, но быстрее бежишь, сильнее бьешь. Отключается периферическое зрение, появляется «туннельное» – сосредотачиваешься на цели. В общем, адреналин – полезный гормон.
Но сейчас на меня нахлынул панический ужас, как в кошмарных снах, когда не можешь двигаться, не в силах кричать... Когда что-то невообразимое, выходящее за рамки опыта, не только твоего, но и биологического вида, прет на тебя – ужас, выражаясь словами классиков литературы, сковывает тело.
Понемногу ужас отпустил, и накрыла паника. Все знания испарились, я заметался по поляне, не думая об аномалиях, вообще не думая. Энджи трясла головой и пятилась, не выпуская пистолет. Пригоршня сидел, закрыв голову руками. И снова стреляли желдаки.
За что и поплатились.
Визг вожака прекратился, и отступила вызванная им паника. Мыши, во главе с нетопырем, припадающим в полете на одно крыло, ринулись к обидчикам. Я шарахнулся в сторону, споткнулся о все еще валяющуюся на земле Энджи и с размаха упал на задницу. Мыши терзали желдаков. Дикие вопли жертв, визг мутантов, шелест крыльев. Кажется, вожак стаи добрался до людей, на траву брызнула кровь. Меня замутило. Мыши копошились, облепив уже не кричащих людей. Вожак, повернув вымазанную красным морду, посматривал в нашу сторону.
Энджи взяла себя в руки и проговорила:
– Гранату!
– Отходим к холму! – крикнул Пригоршня, запуская руку в подсумок.
Я понял его, подхватил девушку под мышки и поволок (сперва она спотыкалась, потом побежала) к впадине между пологими, поросшими лесом, холмами. На бегу кинул гайку – вроде, нет аномалии. По доброй воле между возвышенностями никогда не сунулся бы, но если выбирать: сожрут заживо или сгоришь в «топке», лучше уж второе, по крайней мере, быстро. Мы достигли укрытия, и я повалил Энджи лицом в траву, накрыв собой. Через секунду рядом упал Никита, и почти сразу на поляне прогремел взрыв. Нас осыпало землей и чем-то горячим, влажным – как выяснилось, когда поднял голову, останками мышей. Вокруг щедро разбросало кровавую кашу. Все было липким, алым, и дико смердело требухой. Посреди поляны, где пожирали желдаков, теперь темнела воронка.
Пригоршня часто задышал, видимо, борясь с тошнотой. Энджи схватилась за горло. Меня и самого мутило.
– Вот это... – Никита замялся, подбирая слова, – месиво.
Вожаку тоже досталось от взрыва. Он был еще жив – огромный, ворочающийся кусок мяса с оторванными конечностями и развороченным животом.
Что же Никита туда кинул? Точно не «лимонку», помощнее.
Пригоршня встал, подошел к вожаку и выстрелил в голову.
Наконец-то стало тихо.
– В колодце схрон делать не будем, – резюмировал Никита, – лучше возле ивы закопаем, под корнями.
Стараясь не оглядываться на останки мутантов, мы приступили к работе.
* * *
Хорошо, что недалеко от колодца нашелся ручей. Если верить дозиметру, даже не с радиоактивной водой. Мы отмылись, переоделись в «чистое» (вообще-то, конечно, грязное, но «метод сухой стирки» еще никто не отменял), развесили вещи сушиться на прибрежных кустах.
– А не пожрать ли нам? – спросил Пригоршня.
Энджи слегка перекосило.
– Пожрать, – согласился я. – Предстоит долгий путь, все равно у нас вынужденный привал. Передохнуть нам необходимо. Энджи, ты как?
– Отлично! – улыбнулась она.
Мы вытащили тушенку, галеты, для девушки – банку фасоли, после фарша из мышей она на мясо смотреть не сможет, костер разводить не стали. Пригревало, пахло проточной водой и осокой, над ручьем метались стрекозы – обычные, не мутанты.
Пригоршня наворачивал тушенку, запивая водой из ручья, я рассматривал карту.
Итак, натовская база действительно по дороге. Интересно было бы туда заглянуть: если база заброшенная, чем-нибудь поживимся, если нет – заранее это поймем и успеем ноги унести. Хотя с чего бы ей быть обитаемой? После Изменения мало кто усидел на месте, большинство погибло, сохранились только крупные центры на периферии, такие, как Любеч. Наверное, уцелели и базы военсталов, и лагеря крупных группировок, но в последнее время о них ничего не слышно – должно быть, разгребают проблемы, пытаются приспособиться к изменившейся реальности.
Если верить карте, к базе мы должны были подойти вечером, и путь наш лежал через лес, на карте – жирно заштрихованный участок – места особо опасные, аномалии встречаются так часто, что нет смысла выделять их по отдельности. И россыпь красных точек, отмеченных словом «горечавки». Цветок такой, вроде бы. А пометка, как на скопление мутантов.
А вот за лесом, на западе, на берегу мелкой речушки со смешным названием «Выдра» и находилась база НАТО.
* * *
Начиналась самая опасная часть нашего путешествия. Когда-то я услышал: хочешь зарабатывать больше других, просто работай больше других. В Зоне это универсальное правило можно было переозвучить следующим образом: хочешь зарабатывать больше других, иди дальше других. Правда, злые языки утверждали: дальше ходишь – скоро сдохнешь.
Вот сейчас возникло такое чувство, что идем мы не за деньгами, не за славой, не за уникальными артефактами, а, как былинный герой, за смертью. А смерть та – в яйце, точнее, в Зерне.
Что это за Зерно такое, почему о нем знают даже идиоты-желдаки, а я, бывалый сталкер Химик, не знаю? Чем оно ценно, чем опасно? И что мы с этого, извините, поимеем? Ну, натовцев опередим, спасем от них Зону, а наша выгода в чем?
С Энджи, вроде бы, все понятно, хотя... ладно, замнем для ясности. С Энджи все понятно: смертельно больная, она хочет вылечиться. Сейчас у нее, похоже, ремиссия: она порозовела и не выглядит больной, такая болезнь: сегодня скручивает, завтра отпускает, а послезавтра ты, здоровенький на вид, можешь загнуться от кровотечения. С Пригоршней тоже все понятно: он хочет Энджи. После событий в Желдаках я перестал ей доверять, и хочу почему-то одного: узнать про Зерно. Получить его. Название говорящее. Сердце Зоны, Ядро, Зерно – одного порядка названия.
Ну, как и былинному герою, чтобы найти смерть, нужно преодолеть препятствия. И, глядя на солнцем пронизанный лесок, стройные молодые деревья, дружно тянущиеся к небу, изумрудную траву, я понимал: летучие мышки скоро покажутся нам прелюдией.
Самое страшное и поганое в Зоне всегда впереди.
– Что приуныл? – прервал мои размышления Пригоршня. – Мне тоже лес не нравится, дуже поганый лес. И чего теперь? На месте стоять?
Друг, как всегда, был прав. Я стряхнул дурные мысли, хлопнул его по плечу.
– Ну уж точно не стоять! Вперед, сталкер, покажем Зоне, где мутанты зимуют!
– Вы о чем это? – Энджи смотрела удивленно. – Что, лес плохой, опасный?
– Да нет, что ты! – Сразу же засуетился Никита. – Прекрасный лес. Грибов, наверное, полно, только...
– Только это Зона, детка, – закончил я. – И приятных, подходящих для прогулки парков, в ней нет. А мы забрались глубоко, и собираемся зайти еще глубже. И трое из нашего отряда уже погибли.
Подумал и решил припугнуть:
– Мы-то с Никитой выживем. Нас Зона любит. Хочешь выжить – слушайся еще лучше, чем раньше, поняла?
– Понять-то я поняла. Только погиб из отряда, если так разобраться, один. Патриот. Шнобеля прикончили желдаки, а дядю Вика и вовсе вы угробили.
– Вот и бойся нас, – припечатал я, заметив, что лицо Пригоршни приняло виноватое выражение.
Сейчас еще извиняться начнет, Ромео недоделанный.
Едва мы ступили в пахнущую хвоей и смолой ароматную тень, меня одолело дурное предчувствие. Пригоршне тоже было не по себе. Одна Энджи, казалось, ничего не замечала, старалась дышать поглубже, пропуская в истерзанные раком легкие воздух.
Самое дурное место – которое на вид безопасное.
Вот, например, лес. Прямо по курсу – две поросшие мхом кочки. Мирные кочки, симпатичные даже, воображение так и рисует на них семейку боровиков. И паутина дрожит над кочкой ласково, переливается на солнце.
Для демонстрации и устрашения я вытащил из кармана гайку и запустил аккурат в сторону вибрирующей блестящей нити.
Вспыхнуло. Гайку перерезало пополам. Без звука, без запаха – просто на мох упало две чуть дымящиеся половинки.
– Осознала? – спросил Пригоршня у Энджи, жарко дыша ей в макушку. – Это называется просто – «клинок джедая». Не потому, что светится, а потому, что режет.
Вот уж объяснил, так объяснил. Но девушка, кажется, поняла, слегка побледнела и уточнила:
– А если «сетка»?
– «Сетка джедая» или просто – «резка». От «овощерезка». Вляпаешься, будешь аккуратными кубиками. Без крови – прижигает.
Нет, все-таки я напишу книгу «Сто советов Пригоршни: как заставить любую девушку себя ненавидеть». Или «Как не нужно ухаживать за девушками» – еще не решил.
– Она хорошо заметна, – утешил я. – В солнечный день переливается ярче, чем паутина, хотя я в паутину тебе лезть не советую, пауки тут разные бывают. В туманный или пасмурный день – чуть светится красноватым или зеленоватым, отсюда и название. Так что просто смотри не только под ноги, но и по сторонам. И вообще, ты с нами, а у нас взгляд наметанный.
Мы обогнули «резку» и аккуратно двинулись дальше.
Пока что в лесу было сухо, и это обнадеживало. Ветерок сдувал комаров. Комары сами по себе не опасны, но отвлекают: почешешься или прихлопнешь кровопийцу – тут в аномалию и вляпаешься.
– Ой, – вдруг воскликнула Энджи. – Смотрите – земляника! В мае!
– Стой! – завопил Пригоршня, хотя девушка, надо отдать ей должное, вовсе не собиралась вприпрыжку скакать по ягоды – просто информировала нас о странном несоответствии.
Мы остановились, уставились на поляну, покрытую красными ягодами – будто рассыпали их, раскидали по листьям.
– А что, – уточнил мой недалекий друг, – в мае земляника не растет?
– Такая красная? В середине июня... Да и вообще. Посмотрите, какая крупная, будто садовая. И слишком уж... на виду.
Тут я с Энджи был согласен: слишком на виду. Вообще полянка странных ягод была правее нашего маршрута, мы легко могли ее обогнуть и оставить за спиной. А правило «не тронь – не завоняет» в Зоне еще никто не отменял.
– Дед рассказывал, – поделился Пригоршня, – пошел он как-то на охоту с друзьями. Лето, жарко. У всех – двустволки, все – бывалые. Разделились. Дед молодой еще был, только за бабушкой ухаживал. Идет, значит, идет. И видит: малина. Отборная, говорит. Лесная. Обсыпная прямо. А бабушка очень эту ягоду уважала. Ну, дед с ближайшей березы кору срезал, кулек свернул, ружье за плечо повесил, и ну собирать. И так, говорил, увлекся: все позабыл. Обдирает, значит, малину, сок по пальцам течет, борода уже вся в нем – как не поесть. И тут слышит: кусты трещат. Ну, думает, еще кто-то по ягоды... И дальше рвать. И тот, другой, вроде как тоже рвет, дышит еще так азартно, сопит, кряхтит, постанывает аж. Дед в кусты поглубже забрался, а там – медведь. Кормится. Медведи сладкое любят. Чуть дед не околел от страха. Стоит, на медведя вылупился, мохнатый – на него уставился. И ка-ак заревет. Дед про ружье забыл, деру дал. Кулек с малиной, однако, не выпустил, бежит, бежит, а сам прислушивается: гонится или нет. Вроде, гонится. Тут дед кулек через плечо бросил, а сам, как учили, решил мертвым притвориться. Упал и лежит мордой вниз. Минуту лежит, две, от страха чувство времени потерял. Чувствует – за плечо трогают, переворачивают. Зажмурился, дыхание задержал. И вдруг над ним как заорут! Дед глаза открыл – а это другие охотники. Увидели деда. Лежит, борода вся в крови, в малине, значит. А медведь и не думал гнаться. Дед с тех пор малину не ел.
– Врешь ты все, – с обидой сказала Энджи. – Откуда в украинских лесах медведи? У вас и лесов-то нет. Да и медведи трусливые, опасны только самки с детенышами и шатуны.
– Как это нет? А на Карпатах?! – оскорбился Пригоршня и тут же придумал новую подробность. – А вот это что? – он обвел лес рукой. – Дед из гуцулов был, между прочим!
– Тише ты. Гуцул, – прервал я друга.
И кинул на поляну гайку. Ничего не произошло, только обиженная оса загудела.
– Обойдем на всякий случай.
Мы двинулись в обход полянки. Странные ягоды, слишком заманчивые, не давали мне покоя, я косился в ту сторону. И в какой-то момент показалось, что кусты, окружавшие поляну, шевелятся, наступают.
Но, наверное, почудилось.
– Энджи, а что ты знаешь о Зерне? – спросил я, чтобы разрядить атмосферу.
– Ничего не знаю, – пожала плечами девушка. – Но вдруг существует, вдруг его можно посеять?
– И за ним охотятся амеры, – подытожил Никита. – Хотят отжать, чтобы Зона была у них. Хрена им, а не нашу Зону. Надо хотя бы проверить, есть оно или нет. Тем более, там много артов. И аномалия нужная, чтобы вылечить.
– Надо, – согласился я.
Всегда так: пойди туда, не знаю, куда, найди то, не знаю, что...
Путь плавно шел под уклон, сосны становились старше, толще. Стемнело и запахло сыростью. И, конечно же, появились комары. Энджи достала из рюкзака репилент, мы обрызгались, жрать нас перестали, конечно, но тонкий, действующий на нервы, писк не смолкал.
Мне все время казалось, что за нами идут, что лес становится все плотнее, деревья окружают. Бред, конечно.
Под ногами зачавкало: болото. Старое, торфяное, судя по лужам коричневой воды, окружавшим могучие деревья и моховые кочки. Утонуть в таком болоте не утонешь, а вот ноги промочить или ботинки потерять – запросто.
– Тут, наверное, змей полно, – с некоторой опаской пробормотала Энджи.
– Если только ужей. Ты не волнуйся, местные змеи ботинки не прокусят, – ответил я.
– В Зоне змея – не самый страшный зверь! – жизнерадостно заключил Пригоршня.
Энджи недоверчиво хмыкнула. Я змей не боялся, но через болото идти тоже не хотел по другой причине: почему-то аномалии любят болота, концентрируются в низинах. И гайка не поможет обнаружить скрытое под водой. Надо было обходить, несомненно.
– Возвращаемся? – прочитал мои мысли Никита.
– Придется.
Мы развернулись, чтобы подняться обратно и попробовать обогнуть болото, и замерли. Заросли густого, невысокого, мне по пояс, кустарника, сомкнулись так плотно, что не оставили прохода. Я готов был поклясться: еще минуту назад их здесь не было. Безлистные, мясисто-зеленые стебли слегка шевелились, как щупальца анемоны под водой.
– А чтоб тебя разорвало! – выругался Пригоршня. – Это еще что?!
– Кусты, – сообщила Энджи. – Странные какие-то.
– Спасибо, кэп, – улыбнулся я. – Сами видим, что кусты. Не нравятся они мне.
Ветра, между прочим, в низине не было. Кусты издавали странный звук: что-то вроде причмокивания, чавканья.
– А ты говоришь: змеи, – пробормотал Пригоршня, задвигая Энджи за спину и перехватывая дробовик. – Гранатомет заряжен?
В подствольнике, конечно, был заряд. Но я не представлял, как им воспользоваться с такого-то расстояния. Не отступать же. Эх, нет у меня напалма, нет «коктейля Молотова», ничего такого нет. И сыро кругом, не подпалишь. Кусты пока что не проявляли агрессии, но я еще не видел дружелюбного порождения Зоны.
– А я знаю, что это, – сказала Энджи, выглядывая из-за плеча Никиты. – Это горечавка. Она на карте отмечена.
Причин не согласиться не было.
– Что будем делать? – спросил я. – У меня ножи не очень для джунглей предназначенные.
– Стрелять будем, – предположил Никита.
Хороший ответ, главное, универсальный. Не знаешь, что делать – стреляй. В Зоне, как правило, закон работает на отлично. Кусты, однако, пока что не проявляли агрессии.
– Может, они на водопой пришли? – предположила Энджи.
– Ага, конечно. В джунглях во время засухи действует перемирие... Мы не в сказке, Энджи, – ответил я. – Присмотрись-ка во-он к тому кустику.
В ветвях одной из горечавок застряла берцовая кость, судя по размерам, не заячья, скорее, кабанья. Совершенно очевидно стало, что растение хищное, и что пришла горечавка по наши души. Ползли кусты, небось, от той самой подозрительной земляничной поляны – заманить ягодами не удалось, если добыча не идет к горечавке, значит... В общем, понятно.
– Надо кое-что проверить, – сказал Никита и потянул с плеча рюкзак.
Очень медленно, не спуская с горечавки цепкого взгляда и не сводя ствола дробовика, он покопался в рюкзаке и извлек кусок сала, завернутый в тряпицу.
– Берег для особого случая, – пояснил Пригоршня сквозь зубы.
– Ты пожертвуешь святым? – съязвила Энджи.
– А что делать?
Поднялся, размахнулся и запустил сало в гущу ветвей с криком «Подавись!»
Скорость реакции у горечавки оказалась отменная.
Гибкие, лишенные листьев, ветви взвились в воздух, впились в кусок и утащили в гущу кустарника. Чавканье и хлюпанье стало отчетливей. Меня мороз по коже продрал, Энджи ойкнула.
– Говорю же: стрелять!
Кусты, будто почувствовав наши намерения, двинулись в наступление. Это только звучит забавно: кусты двинулись в наступление, а когда на тебя прет этакий зеленый кошмар, алчно шевеля ветками, в пору в штаны наделать. Никита открыл стрельбу из дробовика. Забахало глухо, запахло порохом, ошметки ветвей полетели во все стороны, брызнул густой зеленый сок. Капля прилетела мне на лицо и обожгла. Черт, они еще и ядовитые!
Горечавка остановилась. Я поддерживал Никиту из «эмки», Энджи – из пистолета-пулемета. Хотя кусты больше не перли на нас, ряды хищных растений не редели, и как прорываться, все еще было не понятно.
– Отступаем, – выдохнул Никита, – а то все патроны переведем.
Он был прав. Мы перестроились: я быстро проверял дорогу, Пригоршня и Энджи постреливали для острастки. Сконцентрировавшись на очередной гайке, я не заметил длинного побега, выстрелившего мне в лицо. Жгучая боль – мазнуло по скулам и носу, на сантиметр выше – пришлось бы по глазам. Я выругался и рефлекторно закрылся руками. Следующий удар пришелся по пальцам. Вот тебе и кустики...
Не думаю, что у горечавки были хоть мизерные зачатки разума, скорее, голые инстинкты. Эта пакость хотела жрать, конкретнее – она хотела сожрать меня.
Я заставил себя убрать руки и даже успел присесть, уклоняясь от очередного взмаха гибкой ветки.
Прямо передо мной – два куста, здоровых, выше человеческого роста. Но всего два. Лицо и руки горели, будто ошпаренные, и соображал я туго, наверное, из-за яда. Никита, даже если видел, что происходит, на помощь прийти не мог – одного взгляда по сторонам было достаточно, чтобы понять: мы угодили в ловушку, нас окружили. Кусты, пережив первый шок от вооруженного отпора, перешли в наступление.
Ветви со свистом выстреливали в нас, целясь в открытые участки кожи. День триффидов, блин. Взвизгнула Энджи – ее задело, крякнул от боли Пригоршня.
Черт, вот только трава меня еще не ела!
Злость поднялась тяжелой, мутной волной. Я выхватил нож – «Пентагон», не складень. Хочешь, зараза, драться? Будем драться. Покрошу тебя на салат.
Куст, конечно, моего настроения не понимал, он вообще ничего не понимал, только жрать хотел.
Под выстрелы и шипение я ринулся на противника. Тут главное: забыть об опасности. Как в реальной драке, внушить себе, будто это спарринг, и ничего, серьезней синяка, тебе не грозит. Ну, куст, ну, стремный. Порубить – и дело с концом. Ножевому бою меня в свободное время учил Пригоршня, я еще отмахивался: нафига резать, если есть пистолет, но друг, проявляя несвойственные ему мудрость и прозорливость, заставлял заниматься. В частности, тренировал скорость реакции, обзывая меня «тормозом»: брал веревку и начинал крутить ею, стараясь меня ударить, а я должен был веревку перерубить. Заточенным ножом сделать это вполне реально.
И вот – пригодилось же!
Напружинить ноги. Это кажется, что в схватке важнее руки, нет, действует все тело. И если ноги деревянные – ничего не сможешь. Танцующей, легкой походкой, кидая себя из стороны в сторону, ни секунды не оставаясь на одном месте, я наступал на куст. Он размахивал ветвями, выпуская в мою сторону побег за побегом, но я отпрыгивал, пригибался, отшатывался, уворачивался, при этом успевал достать его ножом. Побеги становились короче, брызгал жгучий сок, и куст двигался все медленнее.
Я, напротив, вошел в раж.
– На капусту! – выкрикивал с каждым рубящим движением. – Нашинкую! Щавель! Шпинат! Петрушка-мутант!
Второй куст, заметив или, скорее, почувствовав, что первый обмяк и скукожился, начал отступать. Теперь я увидел, как они перемещаются: вытягивая корни из земли, что те древолюди во «Властелине колец».
– Ага! Улепетываешь! Сдавайся, зелень!
Куст поджал ветки и... покатился. Как перекати-поле, только без помощи ветра. Большой, около метра в диаметре, шар запрыгал по кочкам болота. Я остановился, тяжело дыша. Адреналин выходил, меня начало трясти, а расслабляться было рано. С боков кусты отступили. Наверное, у них была связь с другими растениями, иначе они не могли бы действовать скоординированно, и смерть одного ощущалась другими.
А вот позади кипел бой. Никита, забив на огнестрельное оружие, снял с пояса свой тесак – не фирменный нож, а самопальный, в локоть длиной, с рукояткой, обмотанной изолентой. Ковыряло было острое и на редкость неудобное, но друг с ним не расставался, говорил, память об армии, сам выточил, сам накладки на ручку соорудил, даже лентой сам обмотал. Это орудие пролетариата сейчас пригодилось. Точил его Никита тоже сам, старательно, до бритвенной остроты.
На эпитеты Пригоршня сил не тратил. С уханьем и кряканьем он рубил горечавку, как будто был мексиканцем, прорывающимся сквозь джунгли. Энджи помогала в меру сил, постреливая по особо наглым кустам.
Кажется, силовое преимущество было на нашей стороне.
Я бросился к друзьям.
Боевая ярость не вернулась, напротив, накатывала усталость, но я превозмогал ее и сражался. Никита глянул искоса, кивнул: молодец, мол. И продолжил свое занятие. Действовал он методично, как газонокосилка, и горечавка дрогнула. Вот один куст, поправ законы физики, поджал ветки и покатился вверх по склону, другой, третий... Вскоре мы остались в относительной безопасности, враг бежал.
На поляне валялись, шевелясь, зеленые побеги, пытались куда-то ползти.
– Пакость, – резюмировал Никита, отпихивая ветку ногой. – Ядовитая, башка кружится. Ну и рожа у тебя, Химик!
Я и забыл про лицо и руки, но после слов Пригоршни сразу ощутил ноющую боль. Посмотрел на пальцы – они были покрыты мелкими пузырями, словно я повстречался с ядовитой медузой или обварился.
– У меня есть пентанол, – сказала Энджи, – помогает против ожогов. Давай, я тебя обработаю.
– Фигня твой пентанол, – Пригоршня полез в рюкзак, – я один раз из чайника обварился – не помогло. У меня регенератор есть, правда, немного, вот это – вещь.
Регенератор, он же, на нашем сленге, «заживлялка» – обязательный в аптечке сталкера элемент. Это не то, чтобы артефакт – в чистом виде в Зоне не найти. Но из некоторых мутирующих растений умельцы изготавливают порошок, невероятно ускоряющий заживление. Конечно, огнестрельное ранение не вылечишь, да и сломанную руку не заживишь. Но поверхностные раны на раз заращивает.
Велев мне сесть и закрыть глаза, Пригоршня присыпал химические ожоги на руках и лице. Я думал, что нам сейчас пригодился бы артефакт «кровь земли», который стоит копейки, но все считают, что вряд ли понадобится лечить ожоги.
– Повезло тебе, – резюмировал он, – неглубокие. А то была бы у тебя рожа под стать остальной шкуре.
– А что у тебя с кожей? – заинтересовалась Энджи.
В голосе ее было не только любопытство, но и забота.
Любой мужчина при таком сочетании насторожится. Хорошо, если тебя хотят просто затащить в постель, а ну как – в ЗАГС? Если уж женщина взялась заботиться, пора драпать. Нет, посочувствовать и пожалеть они могут – на то и женщины, инстинкты материнские никуда не денешь. А вот позаботиться женщина способна либо о ребенке, либо о другой женщине, особенно о беременной, либо о мужчине, которого уже присвоила. Такое замечательное свойство: они нас воспринимают как территорию, которую нужно сначала завоевать, а потом обжить, переделать под себя, расположиться с комфортом. Я не женоненавистник, но убежденный холостяк. Это Пригоршня готов добровольно влезть в брачные узы, по нему видно. А я пока поживу полной жизнью.
– Вражеская пуля, – отшутился я. – Никит, хватит сыпать эту дрянь, щиплет же.
– Потерпи, – проворковала Энджи.
С закрытыми глазами я был беспомощен. Ласковые, но крепкие руки девушки принялись втирать порошок в обожженные места. Так он, конечно, лучше действует, но боль была адская, я зашипел сквозь зубы.
Вот странно: в бою ран не чувствуешь. Порезы и даже дырки от пуль переносишь стоически. Один раз я даже вывих самостоятельно вправлял, а в другой раз с надорванной связкой на голеностопе вполне бегал. Но стоит опасности миновать – и готов от любой ерунды в голос орать. Да не только я, даже храбрец Пригоршня до дрожи боится зубного врача.
– Ну вот и все, – проворковала Энджи.
Я открыл глаза. Девушка склонилась близко, будто ожидая поцелуя. На заднем плане багровел и мялся ревнующий Никита.
– Тогда пойдем, – отодвинув Энджи, я поднялся. – Только не через болото. Попробуем его все-таки обойти.