Глава 9
Как говорилось в одном старом мультике, «растрепанные, но не побежденные», вышли мы из леса.
Солнце уже клонилось к горизонту, и свет его, оранжево-апельсиновый, больно бил по глазам. Приходилось щуриться, глядеть из-под ладони. Мы стояли на невысоком холме, у подножия которого текла, извиваясь и сверкая, мелкая неширокая речка, а сразу на другом берегу высились облупившиеся, окруженные бетонным забором с колючей проволокой, белые трех– и пятиэтажные здания совершенно точно не гражданского назначения.
– Глянь-ка, – удивился Пригоршня, – вертолетная площадка!
Синяя круглая площадка с желтой буквой «Н», и правда, угадывалась между домами.
– А что нам там, собственно, нужно? – поинтересовалась Энджи. – Порцию приключений на задницу? Даже мне понятно: под вечер соваться в здания не нужно. А с непонятной целью – и вовсе. Мы собирались дойти до Ядра, вторую половину карты я у Вика забрала. Зачем база?
– Ну... Надо. – Лаконично объяснил Пригоршня.
То ли Никита понял: здесь ему ничего не светит, то ли решил сменить тактику, то ли заподозрил подставу и перестал девушке доверять.
– Если Зона что-то подсовывает, нужно брать, – сказал я. – Просто отвернешься и пройдешь мимо – в следующий раз не повезет. На карте база отмечена. Путь лежит мимо нее. Тут далеко не все рационально, иногда нужно просто довериться интуиции. Да и вечереет уже. Лучше – под защитой стен. Пойдем, посмотрим, если нет ничего ужасного, там и заночуем.
– Моя интуиция, – заметила девушка, – подсказывает: туда соваться не стоит. В крайнем случае, если вы уперлись, давайте до утра подождем.
– В лесу? На открытом пространстве? Нет, Энджи, только не здесь. Еле живыми ушли. Не хочу знать, что по ночам в этих местах ползает, летает и бегает. И не хочу в землю закапываться, если выброс начнется.
– Думаешь, Андрей, внутри лучше?
Редко она называет меня по имени, а ведь сперва кривилась от «Химика». Да, отношения изменились, и не только между нами – мы перестали быть чужими людьми. Изменились отношения между Энджи и Зоной. Кажется, Зона приняла девушку. Иначе вряд ли Энджи дошла сюда даже с нами.
И еще, Энджи выглядит пободрее. И за весь долгий переход ни разу не попыталась прилечь в обморок. Она даже не очень бледная, осунувшаяся, да, но не изможденная. То ли скрытые ресурсы организма открылись, то ли Энджи приняла одну из двух оставшихся порций снадобья покойного Патриота, то ли сама Зона подпитывает девушку, дает ей силы дотянуть до заветной аномалии.
Хороший знак.
О том, что на самом деле она притворяется больной, давит на жалость, я старался не думать, но такой возможности не исключал.
– Уверен. Опасные места я чую...
– Да-да. – Чересчур энергично закивала Энджи. – Летучих мышей, например. Горечавку.
– Так то мутанты, – обиделся за друга Никита, – Химик аномалии чует, как пес, натасканный на наркоту.
– Аномалии там, конечно, есть, – пояснил я, – но если бы было что-то совсем страшное, я бы вас туда не повел.
Энджи упрямо закусила губу.
– Ладно. Но если нас сожрут, ты будешь отвечать.
Бетонный забор вокруг базы НАТО наводил на мысли вовсе не об американских, например, солдатах, ухоженных и вооруженных получше нашего, но о советской еще военной части, нищей, ободранной, со срочниками в стоптанных кирзовых сапогах непременно на несколько размеров больше или меньше необходимого. По верху тянулась ржавая колючая проволока, этакими спутанными клубками...
– А ведь тут не база, – пробормотал Пригоршня, – это зона.
– Ну конечно, – почти не слушая друга, отозвался я, – а ты как думал? Мы в Зоне, поздравляю.
– Не. В смысле – тюрьма это, Химик. Зона.
– Да быть не может... – Я завертел головой.
Никита прав. Вон – вышки торчат сторожевые. Можно, конечно, предположить, что с них бравые техасские парни обозревали периметр, только чудится в простых, уже покосившихся строениях неизбывно родное: тайга, лесоповал, пулеметчик в шинели, и несчастные зеки, удирающие в перекрестье прожекторных лучей.
Речку мы перешли, не замочив ног – она бежала по камням, больше похожая на ручей, мелкая и звонкая, быстрая – и оказались у гостеприимно приоткрытых ворот.
– Наверное, это и правда была зона, которая с маленькой буквы, – предположил я. – А потом, когда все случилось, ее заняли натовцы. Что строениям-то пропадать. И, посмотрите, в хорошем состоянии, место, опять же, подходящее: источник питьевой воды, просматривается округа хорошо. Если бы не американцы, наверняка бы наши к рукам прибрали.
– Точно. – Согласился Пригоршня. – Место годное.
Энджи стояла перед воротами, втянув голову в плечи. Пистолет-пулемет она держала в опущенной руке и постоянно озиралась, будто ожидая нападения.
Ворота скрипнули на слабом ветру.
Ну-с, приступим.
Карабкаться через стену, пожалуй, не вариант, хотя в столь заботливо приоткрытую дверь соваться не очень хочется. Мы с Пригоршней встали напротив ворот, и он потянул створку на себя. Скрипнуло, через образовавшуюся щель просматривался двор базы, заросший короткой травой, пробившийся сквозь щели в асфальте.
– Странно, – заметила Энджи, – а разве дорога не должна идти прямо к воротам? Как-то ведь подвозили преступников.
Мы ошалело переглянулись. И действительно. Стоит, значит, бывшая тюрьма, исправительное учреждение, на берегу реки, что тот Кремль. И не ведет к ней не то, что дороги – разбитой колеи. А натовцы как же внутрь попадали? На вертолетах? Да бросьте! Это же Зона. В ней вертолет не только бесполезен, но временами даже опасен. По крайней мере, так глубоко никто не смог бы залететь, сколь современными и точными картами не обладай.
– Загадка, – протянул Никита.
– Ага, все любопытственнее и любопытственнее.
Пригоршня одну за другой отправил во двор десяток гаек – ничего, упали ровно, хвосты легли самым обычным образом. Мы снова переглянулись.
– А ну как выброс? – тихо спросил Пригоршня.
Я понял, что он имел в виду: если останемся под открытым небом, до утра можем и не дожить. А так, на вид, безопасно все.
Мы распахнули створки пошире. Двор, как двор. Растрескавшийся асфальт, под вышкой – проржавевший автомобиль с оторванной дверцей – марку и цвет уже и не определишь. Ни скелетов, ни мумифицированных трупов, ни заметных следов самых распространенных аномалий. Разве что дальняя вышка ржавым пухом заросла, так на нее никто лезть и не собирается. Мирное место, будто люди сами ушли.
Только вот из сбивчивого рассказа желдака вовсе не следовало, что кто-то куда-то ушел по доброй воле, напротив, выходило, что натовцы обосновались здесь давно, капитально и надолго.
– Куда пойдем? – спросил Никита.
– Присматривать место для ночлега. А там – по обстоятельствам.
Темнеет поздней весной медленно, и в запасе у нас было несколько часов. Но помня предыдущие ночевки в Зоне я предпочитал, что называется, «перебдеть».
– Давайте к вертолетной площадке, – предложил Пригоршня, – я сверху видел, там, вроде, какой-то небольшой домик был. Вероятно – склад. Ну и спокойней там, чем в бараке с камерами ночевать.
Мы с ним согласились. Нам предстояло пересечь двор, пройти между двумя пятиэтажками и чуть дальше.
Двор мы прошли без приключений. Прямо перед нами было два обшарпанных здания с забранными решетками окнами. Нежилые и неуютные, они слепо таращились на наш маленький, ощетинившийся стволами отряд. Нам предстояло идти между ними, не протиснуться – спокойно пройти по дорожке метров пять-шесть шириной.
Разница между спокойным местом и подобной дорожкой, например, в Любече и этим проходом – примерно такая же, как между нарисованной на земле линией и натянутым над пропастью канатом. То есть, прохождение требует сноровки и спокойствия, и более – ничего.
Гайки снова упали как надо, и я смело шагнул в проход между домами.
Изумленно вскрикнул Пригоршня, ахнула Энджи, я оглянулся, но не увидел ни друзей, ни двора, откуда только что вышел.
Что за нафиг? Я стоял в крохотной комнатке с забранным решеткой окном под потолком, откуда пробивался тусклый свет. Вдоль стен – двухэтажные железные кровати с тонкими матрасами в продольную полоску. В углу – санузел, если это можно так назвать. Тюремная камера. Дверь в коридор была открыта.
Первой мыслью было: я все-таки сошел с ума.
Второй: я сошел с ума намного раньше, это – не камера, а психушка, куда меня сдали заботливые родственники. И все время, пока я якобы ходил по Зоне, я лежал под капельницей.
Третьей: фига, не дождетесь! Пусть другие с ума сходят, а я точно знаю: это Зона шутить изволит. Новая аномалия.
Вытащил из кармана рюкзака ПДА и на всякий случай посмотрел на экран. Однако, мое местоположение на экране отображалось, как и местоположение друзей. Они по-прежнему, если верить ПДА, стояли во дворе, а вот я был в правом от них здании на третьем этаже.
Дотянуться до окошка, чтобы дать знать о себе, я не мог. Поэтому настрочил Пригоршне сообщение: «Жив, здоров, почему-то на третьем этаже тюрьмы справа от тебя. Буду выбираться. Не суйтесь сюда, стойте на месте».
И практически сразу получил облегченное «ОК».
Я поправил рюкзак, поудобнее взял винтовку и выглянул за дверь. Тюремный коридор был почти не освещен – только из дверей нескольких камер пробивался свет. Пришлось нацепить налобный фонарь и включить его.
Никого и ничего. Брошенная гайка показала, что путь чист.
Я шагнул.
Оп-па. По глазам ударил луч солнца, а по ушам – ветер. Проморгавшись, я обнаружил, что стою на крыше какого-то дома. Осторожно подошел к краю, глянул вниз – подо мной была вертолетная площадка. Кстати, не пустая. Вертолет тоже был, но не стоял, а валялся на боку чуть в стороне.
Да что же это?! Решив пока не беспокоить Пригоршню своими приключениями (судя по ПДА, они с Энджи оставались на месте), я принялся искать спуск. Балконов не было, и по веревке спуститься на землю я не мог – не за что было ее привязать, зато обнаружился люк, ведущий на чердак. С некоторым сомнением я приоткрыл его и заглянул внутрь: темно. Снова – фонарик: никакой видимой опасности, лесенка, ведущая вниз.
Только шагнул – лестница передо мной покачнулась, «поплыла». Я инстинктивно схватился за перила, но рука прошла сквозь пустоту. Мир размазался, меня словно окутал кокон из мутного стекла. Секунда и проступили очертания комнаты. Я снова оказался в закрытом помещении, на этот раз напоминающем медицинский кабинет: стеклянные шкафы, правда, пустые, стол и два стула... Тут было окно. Обычное, закрытое широкими жалюзи. Я раздвинул планки, выглянул, увидел кусок стены и двора.
Ничего не понимаю.
Можно, конечно, быстро убраться из кабинета, но не факт, что не окажусь где-нибудь еще. В такие игры с Зоной я еще не играл, Борхес какой-то, наркоманский приход, искажение пространственно-временного континуума в голове отдельно взятого индивида. Торопиться сейчас – загнать себя в западню. Я маякнул Пригоршне, мол, жив еще, стойте на месте, дальше не ходите, и сел за стол, чтобы все обдумать.
Собственно, данных о ситуации немного: я все еще жив, и при попытке куда-то попасть меня перекидывает в другое место. Есть ли в этом перемещении система? Сверился с картой: не прослеживается. Слишком мало я совершил «прыжков» для статистической выборки. При перемещениях, кстати, не возникает неприятных ощущений, даже голова не кружится, не глючит электроника, тот же ПДА, связь не обрывается – это значит, по крайней мере, что в параллельную вселенную я не провалился.
Брошенные вперед гайки, кстати, не перемещались – ни одна не оказалась у моих ног, когда я сделал шаг... Может быть, дело в массе.
Ладно. Допустим. По-прежнему негусто.
Ничего плохого со мной пока что не происходит. И все же я попал в аномалию, из которой не знаю, как выбраться. Назовем ее для краткости «телепорт».
Вроде, Телепорт срабатывает, когда я пользуюсь явными зонами перехода: дверьми, улочкой между домами, люком.
Все равно мало данных. Можно предположить что угодно, но выбираться-то надо.
Я встал и прошелся по кабинету.
Дверь, естественно, приоткрыта. За ней – коридор. Но мне туда, пожалуй, пока рано. Попробую для разнообразия выбраться через окно. Старая деревянная рама была заклеена «на зиму» газетой, под которой – слой утеплителя. Я оторвал его, посыпалась белая краска. Створка поддалась с трудом, но все-таки поддалась, удалось ее распахнуть и впустить в кабинет свежий ветер.
Я высунулся по пояс, глянул вниз: кажется, там спокойно.
Не порвется ли веревка меня под весом рюкзака? Хотелось бы верить. Я навязал узлов, надел рюкзак, проверил, надежно ли она закреплена на батарее отопления, и начал спуск, придерживаясь обеими руками и упираясь в стену ногами. Ничего не происходило. Только нервничал слегка, старался вниз не смотреть. Но расстояние в пятнадцать метров по веревке одолеет даже школьник.
Наверное. Когда до земли осталось метра три, я прыгнул. Больно ударился, попытался перекатиться, забыв про рюкзак, треснулся локтем об асфальт, взвыл от боли, зажмурился...
И, открыв глаза, обнаружил себя в абсолютной темноте замкнутого пространства.
Хорошо, фонарик не пострадал при падении. Я сидел на холодном полу, надо мной достаточно низко нависал потолок, по которому шли трубы. Подвал, наверное. Пахло сыростью и, неожиданно, озоном. Где-то рядом притаилась «молния» или другая аномалия. Вдалеке капала вода. Дверей видно не было, и ПДА не показывал, куда именно меня занесло – наверное, бетонные перекрытия экранировали радиоволны.
Попал, так попал. Я поднялся, решив осмотреться повнимательней. На одной из труб мелом было написано:
«Налево не ходи. Там тупик. Закольцовка».
Почерк показался знакомым. Елки, да это же – мой почерк! Послание самому себе! Голова закружилась. Ладно, спасибо тебе, неизвестный «я», пойдем направо. Как во сне, машинально проверяя путь на наличие аномалий, я потопал в указанном направлении. Вскоре там обнаружилась лестница.
Хоть это-то – не «закольцовка»?
Я стоял в просторном зале, расположенном, судя по всему, довольно высоко. В окна било яркое полуденное солнце... Стоп. Не удержавшись на ногах, шлепнулся на пол. Полуденное?! А должно быть закатное! Что, не только пространство, но и время с ума сошло? Тогда понятно послание «будущего я». И все меньше надежды когда-нибудь отсюда, из ловушки, выбраться.
ПДА молчал. Вообще, будто умер.
Неимоверным усилием заставил себя подняться и осмотреть конференц-зал.
Ровные ряды пластиковых стульев с откидными столиками, очень американских, очень официальных, стол президиума, за ним – белый экран, рядом – грифельная доска, исписанная мелом.
«SEED Project».
Ну-ка, ну-ка. Не этим ли мелом «завтрашний я» оставлял послания? На полочке у доски как раз белого мелка не хватает.
Английский у меня не то, чтобы свободный, но вполне приличный. Только неизвестный докладчик предпочитал использовать не целые слова, а аббревиатуры. Я подошел к столу и зашуршал бумагами. Собственно, из сумбурных записей я вынес только несколько пунктов: «Проект Зерно» активно разрабатывался. Он как-то связан с пространством и, кажется, временем. По крайней мере, с переносом в пространстве точно. Доска пестрела цифрами, ничего мне не говорившими и географическими координатами... Жаль, ПДА накрылся, можно было бы проверить... Разработку вели англоязычные товарищи. Они искали Зерно, чтобы использовать, и попутно пытались моделировать его свойства.
Так-так-так.
Зерно – это, точно, легендарное Зерно Зоны ли, о котором говорил желдак!
А моделирование свойств, видимо, привело к бардаку с пространством и временем на базе.
На столе президиума – распечатки, карты. Я придвинул стул и приступил к изучению.
Через некоторое время голова стала чугунной, зато происходящее слегка прояснилось. Раньше база располагалась совершенно в другом месте, ближе к Ядру. После эксперимента, совпавшего, насколько я понял, с Изменением, она возникла здесь. С пространственно-временным бардаком научились бороться – вывели систему. Увы, в записках говорилось «всем нам сейчас известную». Ну да, ну да. Всем известную...
Параллельно велись опыты по созданию «идеального солдата».
А это, надо полагать, желдаки.
«Идеальный солдат», покорный и бесстрашный, нужен был натовцам для поиска того самого Зерна. Покорными-то желдаки получились, но как побочка – крыша у подопытных поехала. А вот что за Зерно и зачем оно, сказано нигде не было. Я для порядка пересмотрел все бумаги, но более ничего интересного не обнаружил. Даже записки от «будущего я».
На всякий случай, вдруг где-то в переходах базы бродит прошлый я, взял лист бумаги и набросал все заметки, чтобы сэкономить ему время. М-да. От такой заботы попахивает раздвоением личности, «эффектом бабочки» и прочими мифами и страшилками современности.
Записку я пришпилил к доске и смело отправился к двери. Раз уж американцы научились пользоваться этой аномалией, и я научусь.
На то, чтобы вернуться в исходную точку, у меня ушло часа три. Больше я в комнатах, камерах, коридорах и залах не задерживался – ничего интересного не было. Пару раз встретил предупреждения, оставленные мной же. Вернувшись в самую первую комнату – тюремную камеру с маленьким окошком – я похолодел. А ну как встречу себя же и аннигилирую? В систему, честно говоря, так и не вкурил.
Пискнул ПДА, подключился. Я проверил сообщения: получалось, только что скинул исходящее Пригоршне. Закольцовка.
А ну как мое вмешательство нарушит ход событий, что-нибудь закоротит, и останусь я один-одинешенек в параллельной вселенной с невымершими динозаврами или другой пакостью?
Мелок из конференц-зала все еще был при мне. Я выбрал гладкую стену, включил фонарик и на всякий случай перечислил действия с момента попадания в «телепорт».
«Все нормально?» – пришло сообщение от Пригоршни. И ничего, мир не рухнул, вихрь времен не стер меня, стены здания не рассыпались. От души отлегло. Я честно ответил, что все нормально, жив, здоров, но попал в неприятную аномалию и не знаю, как выбраться. Пригоршня поинтересовался, что за аномалия. После того, как я набил сообщение, ПДА молчал несколько минут, я продолжил упражнения в каллиграфии и настенной живописи.
Пришло сообщение от Энджи.
Кажется, я знаю, что это такое. Слышала от Вика. Решила, что байка. Тебя так просто не выпустит, есть всего несколько точек выхода. И несколько – входа. Если уже внутри, главное – оказаться вне стен. Где-нибудь на крыше. Оттуда – не в помещение, а на улицу. А то будешь мотаться. Кажется, только два здания связаны «телепортом».
Вот так сюрприз! Обо всем-то наша дама слышала, обо всем знает. Подозрительно, конечно, если не вспоминать, что Вик был связан с натовцами, а значит, мог знать о причудах заброшенной базы. Правдоподобная версия, но уж больно много таких «правдоподобных» по отдельности совпадений.
Ладно, с паранойей разберусь потом. Я сообщил своим, что попробую выбраться, и начал припоминать, где меня мотало. «Вне стен» – интересно, а крыша подойдет? Правда, у меня нет веревки, чтобы спуститься, но...
И, закончив записи, я отправился в обратный путь.
На крыше вздохнул с облегчением. Кажется, Энджи права, «телепортом» связано только две постройки – те самые, между которыми мы собирались пройти. Жаль, про рассказ Вика она не вспомнила раньше. Внизу – вертолетная площадка. Тут Вик и Энджи дали маху: не два, а гораздо больше домов были связаны «телепортом». Или их сведения не точны, или же аномалия подросла.
Я встал на краю крыши, и, глядя вниз, прочувствованно прочитал известные в Зоне строчки пародии:
"Сдыхает сталкер одинокий
В тумане Зоны голубом.
Что ищет он в краю далеком?
Что бросил он в краю родном?
Кругом – развалины, мутанты,
И аномалий дружный строй.
А он, мятежный, ищет арты,
Как будто в артах есть покой!"
Мне предстоял спуск без веревки. Между прочим, с крыши пятиэтажки. Это когда внизу стоишь, кажется – фигня, а с крыши совсем другое впечатление.
Играть в человека-паука я не хотел, да и не смог бы. Ну, не альпинист я. Не скалолаз.
Звать на помощь Пригоршню? А если аномалия выросла, и друзья в нее вляпаются? Как много времени пройдет, прежде, чем мы встретимся на крыше? И встретимся ли вообще?
Осенило меня минут через десять тягостных раздумий. Как в том анекдоте – а что в камере нет стены, индеец Зоркий Глаз понял на третий день... Пожарные лестницы! База-то – явно советской постройки. Значит, все унифицировано, значит, лестница должна быть. Я обошел крышу по периметру и в дальнем, если смотреть от вертолетной площадки, конце нашел ее. Нижние перекладины были, естественно, забраны досками, чтобы на крышу никто не залез. Но с такой высоты я сегодня уже падал и жив остался.
– Дурак ты, Химик, – сказал я начинающему наливаться синевой небу, – и помрешь дураком. Пусть и образованным.
С тяжелым (будь проклята наша с Пригоршней жадность!) рюкзаком за плечами я начал спуск, постоянно ожидая, что окажусь в камере или в подвале. Но Зона, наигравшись, видимо, решила меня отпустить. Я бросил рюкзак на асфальт и сиганул следом, на этот раз приземлившись почти без синяков.
И тут же услышал выстрелы.
И, почему-то, паническое кряканье. Никогда не думал, что утки могут издавать звуки, полные ужаса, орать так. Стрелял точно Пригоршня и точно из дробовика. Бабахало знатно, отражаясь от стен. Радость от удачного спуска еще бурлила в крови, эйфория булькала пузырьками, щекотала в носу, и я не сразу понял, что происходит.
А ведь вряд ли Никита решил от нечего делать поохотиться на уток. Да и дробь у него такая – от птицы только перья останутся и кровавые ошметки...
А вот подключился пистолет-пулемет Энджи. Значит, плохо дело, на них напали.
Подхватив рюкзак – спина отозвалась резкой болью, плечи предупредили, что больше со мной ничего общего иметь не хотят, – я, задрав ствол винтовки в небо, побежал к друзьям.
Ну как – побежал... Насколько это вообще возможно в Зоне. Щедро разбрасывая гайки и каждую минуту ожидая «телепорта». Двигался я строго вдоль забора, сторонясь свисающих ржавых мочалок мха и периодически притормаживая. Когда я наконец-то обогнул пятиэтажку, пальба прекратилась.
Из-за угла я выглядывал осторожно, будто там меня поджидал полк военсталов со служащим военкомата во главе: а вы служили, уважаемый Андрей Нечаев? Уклоняемся? Добро пожаловать в армию, солдат!
Энджи и Пригоршня стояли спина к спине. Рюкзаки валялись у их ног. Вокруг – перья. И прямо перед сталкерами замер тритон-переросток.
Думаю, нет в нашей стране человека, ребенком, не ловившим тритонов. Забавные такие ящерки, мелкие, с палец, головастые, со смешными наростами жабр по обеим сторонам черепа, приплюснутыми мордами. Водятся в пруду. У некоторых еще вдоль хребта – гребень. Этакий водяной дракончик...
Но тварь, прущая на сталкеров, в аквариум не поместилась бы, разве что сдать ее в океанариум на вакансию акулы.
Было в тритоне-переростке метра три длины. Лапы заканчивались изогнутыми когтями, пасть открывалась на манер крокодильей, верхняя челюсть была подвижной, и усеивали ее острые зубы самого хищного вида. Унизанный шипами хвост молотил по земле.
– Аааа! – выразился Пригоршня. – Он, падла, бронированный!
А Энджи вдруг опустила оружие и шагнула к тритону. Я так обалдел, что не стал стрелять в мутанта.
– Хороший, хороший, – бормотала девушка, протягивая руку ладонью наружу, как собаке, – хороший, славный мальчик!
Белые, с крапинками зрачков, тупые глазки тритона настороженно уставились на нее.
– Ути, какие мы красивые! Какие мы замечательные! Тритон! Ко мне!
Огромная ящерица, конечно, не завиляла хвостом, но подползла, косолапя, к Энджи и обнюхала ее ладонь.
– Кто у нас тут шалит? – строго спросила девушка. – Это кто у нас тут хулиганит?! Плохая ящерица!
И шлепнула тритона по носу. Ящерица присела, вид она имела виноватый. Девушка быстро глянула на меня и одними губами прошептала:
– Стреляй.
Только тут я вспомнил про артефакт, вызывающий доверие к Энджи у людей и мутантов. Вроде бы, он забирал взамен время жизни.
Особо не раздумывая, я всадил пулю в глаз тритона. Он дернулся и затих, рухнув к ногам девушки.
– Андрюха! – заорал Пригоршня. – Брат! Живой!