20 глава
- Так, посмотрим, какие тут у нас дела, - бормочет врач, склоняясь над кроваткой, в которой дремлет Мелисса.
Я отхожу к окну и обнимаю себя руками, наблюдая, как ветер срывает одиночные листья, оставшиеся на ветвях деревьев. С неба сыплется что-то, смутно похожее на первый снег, но, едва достигнув земли, он превращается в мокрые капли.
Я очень хотела показать дочке снег, когда она уже будет ходить. Зима. Новый год. Снежки. Санки. Всё это пропитано магией детства, которой хочется поделиться со своим ребёнком. И самой заново пережить вместе с ним эти эмоции, будучи взрослой.
- Хм, - произносит седовласый доктор, выпрямляясь. - Давно спит?
Мое сердце замирает. Я пугаюсь любых вопросов, которые здесь задают. Ищу в голове верные ответы на них и стараюсь всё делать правильно. В то же время жутко на себя злюсь.
Последние сутки для меня наполнены диким страхом. Страхом за своего ребёнка. Получается, до того как стала матерью Мелиссы, я в своей жизни ничего не боялась. И сейчас со всей четкостью осознаю этот факт, потому что жутко напугана. До тремора в ногах и руках, до липкого пота, бегущего по спине, до завязывающихся в узел кишок.
- Да, несколько часов уже.
Врач записывает что-то в нашей карте и переводит взгляд на Алиску. Опять наклоняется над ней и приподнимает одеяло.
- Подгузник сухой. Не писала?
Мотаю головой, заламывая руки.
- Сколько воды выпила сегодня, записывали?
Киваю.
- Дайте-ка записи.
Быстро подхожу к нашей тумбочке и извлекаю из верхнего ящика, который сейчас под завязку забит лекарствами и прочими нашими личными вещами, так необходимыми сейчас в больнице, блокнот.
Мой телефон тоже лежит здесь. Мигает несколькими пропущенными вызовами, но у меня нет никаких моральных сил даже просто посмотреть, кто мне звонил.
Хочется залезть в панцирь и обнять свою малышку. Эгоистично? Возможно, но это единственное, чего я сейчас хочу, кроме очевидного: чтобы Мелисса была опять весела, бодра и здорова.
Я никчëмная мать. Любая другая поехала бы в больницу сразу же, а не стала ждать до утра. Мне казалось, ситуация под контролем. А теперь - обвожу взглядом обшарпанные стены и четыре кровати вдоль них - мы здесь. В областной инфекционке.
В областной потому, что на скорой нас привезли из области и в городскую переводить отказались. А что я хотела? На глаза опять набегают слёзы. Быстро смаргиваю их. Не особо дружелюбные медсестры меня уже не раз за них отчитали, да и другие мамочки в палате смотрят косо. У них дети постарше и почти все уже пошли на поправку, одна моя лежит маленькой улиткой под одеялом и ни на что не реагирует.
Я думала, если спит после многократной рвоты - это хорошо. Восстанавливает силы во сне. Оказывается, совсем не хорошо. Даже плохо. Ребёнок получил обезвоживание по моей вине или моему незнанию. Я первый раз столкнулась с кишечным вирусом, который по очереди выкосил всю нашу семью. Включая меня, бабушку и дедушку. Но больше всего досталось Мелиссе. Потому что она самая маленькая.
Доктор цокает языком, привлекая моё внимание.
- Опять на капельницу поедете. За ребёнком придут минут через двадцать, разбудите.
На капельницу матерей не пускают. Одна медсестра сказала мне, что детей возраста Мелиссы там привязывают, потому что они маленькие и пытаются выдернуть катетер из вены, не понимая.
Прижимаюсь лбом к холодному стеклу в коридоре и стою, слушаю, как кричит моя дочка. Зовет меня сквозь хрипы и плач. Моё сердце горит в агонии материнской боли. Я хочу быть там, рядом с ней. Утешить её и обнять. Шептать ей ласковые слова и теребить её светлые волосики. Целовать её и держать её маленькие пальчики в своих руках.
Телефон в кармане моих джинсов вибрирует настойчивым звонком. Вытерев щеки рукавом домашней кофты, смотрю на абонента "Данил Милохин" и отбиваю звонок. Кручу в руках мобильный, обиженно жуя губы.
Во мне борются обиженная и нелюбимая девушка, которая напридумывала себе того, чего нет, и голос разума, который интонациями бабушки говорит мне позвонить ему снова и сказать, что с дочерью.
Сначала откладывала этот момент, потому что мне казалось, будто ничего страшного не происходит, всё быстро пройдёт, и ему нечего знать и волноваться перед игрой. Потом я слегла сама, и мне было не до звонков бывшему. Потом вспомнила, что, перед тем как Мелиссу первый раз вырвало, я отчетливо слышала звук имени его бывшей девушки. Была там с ним, значит. Вместе принимали душ? А я, позвонив Дане, испортила им момент?
Бабушка не одобряет моего молчания. Ей-то я звоню и рассказываю, как мы тут, и моя, всегда уравновешенная, бабуля переживает, как никогда.
Дочку уже не первый раз увозят на капельницы. Первый раз капали шесть часов, но, видимо, не помогло. Сейчас, сказали, будут капать не меньше восьми-десяти часов.
Не знаю, как переживу эти десять часов одна.
Страх одиночества пересиливает мои личные обиды и, шмыгнув носом, я набираю Даню.
Долго слушаю длинные гудки, постукивая пальцами по облупленному больничному подоконнику. Пока вдруг мой слух не улавливает звуки мелодии.... Стандартного звонка, который стоит на миллионах мобильных по всему миру, но я каким-то шестым чувством догадываюсь, кому принадлежит этот телефон.
Оборачиваюсь, и моя рука повисает вдоль тела.
Данил Милохин шагает по больничному коридору, смотря точно на меня, сощуренным оценивающим взглядом цепляясь за моё лицо.
Что он тут делает? Как нашёл нас?
Когда Никита приближается, из-за двери, около которой я дежурю, раздается крик, заставляющий мои внутренности свернуться узлом, а кровь в венах застыть. Милохин спотыкается на ровном месте и медленно поворачивает голову на звук.
Бледнеет, сжимая губы в тонкую линию, и переводит на меня ошарашенный взгляд, в котором я теперь отчетливо вижу плещущееся волнение.
- Это... наша? - тихо спрашивает он, останавливаясь рядом.
Киваю и чувствую, как моё лицо по-детски кривится.
Даня, вздохнув, смотрит на меня несколько секунд, а затем выбрасывает руку вперед и одним движением притягивает к себе.
Не мешкая ни секунды, обвиваю его руками в ответ, зарывшись мокрым носом в толстовку на его груди.
***
Не знаю, сколько мы так стоим, но это время кажется мне бесконечным. Секунды растягиваются в канаты, а наша дочь надрывается от дикого плача, отделённая от нас стеной.
- Что они там с ней делают? - выдыхает Данил поверх моих волос. - Уколы?
Он очень напряжëн. Я чувствую его твердые, будто каменные мышцы даже через плотную ткань чёрной толстовки. Цепляюсь за его тело руками. Обнимаю со всей силы и жмусь к нему. Льну, чтобы пожалел, защитил, утешил. Я так устала быть одна, а сейчас он рядом...
- Капельницы... - отрицательно качаю головой, - уколы тоже делают, дважды в день.
Благодаря тому, что у Мелиссы в ручке стоит катетер, после капельниц болезненные уколы переносятся легче. Конечно, она кричит и во время них, но скорее от страха, чем от боли.
Милохин целует мои волосы и хаотично проводит руками по спине, вжимая меня в себя. Мы словно дорвались до этих простых объятий и стараемся стать ещё ближе друг к другу. Ни о какой Миле я и не думаю. Если бы она имела значение, он бы меня так не обнимал. Не обнимал бы ведь?
- Звездец, - шепчет Даня и прижимается губами к моему виску.
Они у него горячие и сухие. А мои щёки мокрые и холодные.
Поднимаю голову из своего убежища и, смаргивая слёзы, смотрю на Данила. На его острые скулы, полные губы и чёрные ресницы, которые обрамляют тёмные глаза. Он, красив своей мужской красотой, и я понимаю даже в этот неподходящий момент, что мы никогда не были ровней. Не знаю, что он во мне нашёл. Почему в школе обратил внимание именно на меня? И сейчас продолжает быть рядом...
Вдруг глаза Никиты оказываются очень близко. Он словно заглядывает мне в душу и спрашивает разрешения. Вместо ответа, который кричит и вопит моё сердце, я просто медленно моргаю, давая ему зелёный свет. В ту же секунду его губы прижимаются к моим.
Это не поцелуй страсти двух любовников, которые встретились спустя годы и стараются выпить друг друга до дна. Это нечто другое. То, что затрагивает самые дальние уголки наших душ. Мы даже не используем наши языки, потому что сейчас это просто неуместно. Прижимаемся друг к другу теснее, отдавая своё тепло и нежность. Свои страхи и переживания за общего ребёнка. Этот поцелуй говорит мне больше, чем любые слова.
Я перестаю плакать, когда Мелисса затихает. Происходит это далеко не сразу, но спустя какое-то время из процедурной показывается медсестра и, заметив нас с Милохиным у окна, говорит:
- Девочка уснула. Можете подняться в палату. Ещё часов шесть точно будем капать, надеемся, она всё это время и проспит.
- Как она? - спрашивает Даня, обнимая меня одной рукой.
- Всё нормально. Стандартная ситуация, думаем, после этой капельницы уже будет лучше. Ещё взяли кровь на анализ, будет известно через пару часов.
- Зачем кровь?
- Стандартная ситуация...
- Это я понял, - жёстко прерывает Милохин.
- Как только будет что-то известно или появятся какие-то изменения, мы вас позовëм, - тушуется медсестра и скрывается за дверью так же быстро, как и появилась.
Я кладу голову Дане на плечо и провожу пальцами по его ладони. Успокаиваю. С врачами сейчас ругаться не стоит. Они и так делают всё, что могут. Хочу сказать ему, но забываю, потому что Милохин опять прижимается губами к моим волосам. По телу бегут мурашки, и я сжимаю его руку в ответ.
Поднимаю глаза и смотрю на него.
- Ты как тут оказался? У тебя же игра... - произношу тихо.
Хотя медсестра нас и отпустила, я знаю, что мы не сдвинемся с места, пока нам не отдадут нашего ребенка. Знаю, что Даня тоже так думает. Вижу по его глазам, устремлëнным на дверь, за которой сейчас лечат Мелиссу.
- Да какая тут игра. Бабушка твоя позвонила, и я приехал, как только смог. Договорился через отца, чтобы пустили сюда и перевели вас в отдельную палату. Главврач его давний знакомый. И только попробуй сказать, что этого делать не стоило. Надеру тебе задницу, как только выйдем отсюда, - говорит Даня, опуская на меня взгляд, - потому что позвонить мне должна была ты.
Впервые за последние дни мои губы трогает улыбка.
- Спасибо, - шепчу тихо, прислонившись щекой к руке.
Сейчас особенно остро чувствую его рядом. Не только телом, но и душой. Несмотря на то что Мелиссу до сих пор капают и улучшение обещают пока только на словах, мне становится спокойнее. Я не одна. Он рядом. Пусть не мой, целиком и полностью, зато он сорвался с важной для него игры. Ради дочери. Нашей маленькой сладкой крошки. Главное, это она. И для него тоже, иначе Данила Милохина сейчас здесь не было бы.
- Только не реви опять, - так же шёпотом произносит Даня, опуская голову и заглядывая мне в лицо. - Всё будет хорошо... Верь мне.
Я киваю, быстро вытираю щёки и опять улыбаюсь.
- Ты сказал отцу про...
- Про Мелиссу? Да, всё как есть и сказал, заколебали меня эти тайны. Я планировал поговорить с ним позднее. - Даня проводит рукой по волосам и вновь обращает свой взгляд к двери, продолжая прижимать меня к себе. - Хотя сейчас момент для разговора тоже не самый подходящий. Он не в городе, но помог. Организовал всё, как я попросил. Встретимся с ним, как приедет, в полном составе и тогда поговорим о том, кто прав, а кто виноват, но не сейчас. Сегодня по фигу на все разговоры. Главное, вытащить вас отсюда.
- Тебе нужно маску надеть... тут столько заразы. Я уже переболела.
Не знаю, что мы будем обсуждать с его отцом, я пока не жажду этой встречи и не особо хочу думать о ней в данный момент. Однако сама перспектива разговора со старшим Милохиным меня пугает. Он тоже захочет посмотреть на внучку? И не будет отрицать того, что знал о нас всё это время? Да, лучше об этом не думать. По крайней мере, сейчас, потому что я начинаю волноваться.
- А тебе нужно поспать. Ты еле на ногах стоишь, - парирует Даня. - Иди в палату, я тут подежурю.
- Никуда я не пойду! Мелисса там совсем одна! - возмущаюсь в ответ, выворачиваясь из его рук. - Как я могу её оставить?
- Ты её не оставляешь, а идёшь отдыхать, - строго произносит Даня. - Если Мелиссу отдадут раньше, я тебе сразу наберу или принесу в палату. Сейчас ты ей ничем не поможешь, особенно если свалишься от усталости.
- Ты говоришь, как моя бабушка, - бурчу в ответ, понимая, что в его словах есть логика.
С тоской бросаю взгляд на дверь. С той стороны не слышно ни звука, Мелисса, видимо, и правда спит. И чего уж лукавить, я тоже мечтаю уснуть. Но не знаю, как это сделать, не дергаясь каждые пять минут от собственных мыслей о дочери.
Поколебавшись несколько минут, поступаю, как велел Даня. Послушно иду в палату. Сразу лечь спать не получается. Приходится перенести вещи в отдельную палату. Она мало чем отличается от той, в которой мы лежали до этого. Разве что наличием собственных туалета и душа, да и кроватей всего две. Одна для родителя, вторая - маленькая, железная, похожая на тюремную камеру - для ребёнка.Меняю постельное белье на свежее, кладу в кроватку пупса, которого Даня подарил Мелиссе, иду в душ и подставляю своё уставшее и измученное последними событиями тело под струи горячей воды. Только после этого забираюсь под тонкое шерстяное одеяло и забываюсь тревожным сном. Полностью расслабиться не получается, одиночная палата в областной инфекционной больнице не равно люксу в отеле. Кажется, полностью мне удается отключиться только ближе к полуночи, а потом я просыпаюсь как от толчка.
- Тихо, это всего лишь я, - тихо говорит Даня, заходя в палату.
Рассеянно оглядываясь по сторонам, натыкаюсь на тонкий лучик света от его телефонного фонарика, которым он подсвечивает себе дорогу.
На руках у Милохина, свесив ножки и положив голову ему на плечо, спит Мелисса.
- Давай её мне, - показываю на свою кровать, но Даня уже опускает дочку в детскую кроватку и накрывает одеялом, подтолкнув пупса под бок. - Как она?
- Врач сказала, всё нормально. Ночью пусть поспит, будут утром ещё смотреть, - произносит Даня и устало трëт лицо ладонями. - Спи давай, не переживай ни о чём, Кнопка.
Моё сердце делает кульбит от нежности интонации, с которой он произносит моё дурацкое прозвище, которым сам и наградил меня в школе. Подтягиваю к себе колени, и сажусь, обнимая их руками. Я так не хочу, чтобы он уходил, но вместо просьбы остаться, задаю вопрос:
- Поедешь домой?
И замираю в ожидании ответа.
Милохин внимательно смотрит на меня несколько секунд, а потом гасит свой телефон. Фонарь в окне тускло освещает палату, поэтому я вижу, как Даня сбрасывает кроссовки и, закинув руку за голову, стаскивает с себя толстовку.
Доисторическая кровать жалобно скрипит под его весом, когда он укладывается рядом.
- Я никуда не уйду, Юля. Даже если ты будешь меня прогонять.
- Я не собираюсь тебя прогонять. Я хочу, чтобы ты остался.
- Вот и отлично. Потому что я тоже этого хочу.
Умещаюсь рядом с Даней на нашем скудном лежбище, подкладывая руку под голову. Мы лежим лицом друг к другу, не закрывая глаз.
- Я планирую тебя ещё раз поцеловать, - тихо произносит Даня, касаясь пальцами моей щеки, - но делать это, лёжа в одной кровати, точно не стоит, особенно когда рядом спит наша дочь.
Я издаю приглушенный смешок, и расслабленно прикрываю глаза, когда он берет меня за руку.