11 глава
- Мама? - эхом повторяет Даня.
Открываю глаза и затравленно смотрю на него. Он выглядит растерянным, побледневшим и шокированным. Пытается взять себя в руки. Это видно по тому, как он несколько раз глубоко вдыхает. Вынимает руки из карманов. Сжимает и разжимает кулаки, а потом запускает ладонь в волосы и взлохмачивает их, смотря на меня исподлобья. Нервничает. Зачем бы он сюда ни приехал, но явно не за этим.
Не знал, не догадывался.
Я тоже сильно нервничаю так, что не могу дышать. Облизываю губы и поворачиваюсь к дочери. Она с интересом рассматривает своего отца, но с моих рук слезать не спешит. Смущается, кокетливо хлопая ресницами. Прижимается сильнее, вцепившись пальцами в мой съехавший набок хвост.
Мелисса любит внимание, а Милохин продолжает ее разглядывать, словно она зеленый инопланетянин. Дочь улыбается, прячет лицо, отворачиваясь, и я наконец выхожу из оцепенения.
- Мама, - соглашаюсь и удивляюсь, как легко это слово слетает с языка при Милохине. - Зайдешь?
Я столько раз мысленно репетировала наш разговор относительно Мелисски, а сейчас совершенно не знаю, что говорить. Все заготовки фраз вылетели из головы разом. Пытаюсь упорядочить разбегающиеся в разные стороны мысли, но выходит паршиво.
Милохин застал меня врасплох, когда я была совершенно расслабленной и не готовой принять битву, а то, что битва будет, мне подсказывает сердце.
Аккуратно опускаю Мелиссу на ножки и пропускаю нашего с ней гостя во двор. Даня мнется несколько секунд на пороге, словно решает стоит ли заходить, а затем принимает мое приглашение.
Закрываю дверь и поворачиваюсь к нему. Он одет в синие джинсы и серую толстовку, с эмблемой известного бренда на груди. Успел побриться, с нашей последней встречи, сегодня ночью и судя по влажным волосам принять душ. Он приехал ко мне прямо с тренировки? Зачем?
- Зачем приехал?
- Хотел узнать, все ли у тебя нормально. На работе проблем не было?
- Нет. Ты мог...просто позвонить, - произношу слегка улыбаясь.
Даня растерянно оглядывается по сторонам. Его взгляд останавливается на игрушках, разбросанных по крыльцу, песочнице, построенной специально для Мелиссы, коляске, которую я приготовила, чтобы покатать ее на сон, а потом плавно перемещается к нам.
- Мог, но не хотел. Ты...вы...черт! - проводит ладонью по лицу и поворачивается ко мне. - Ты все это время была здесь?
- Мы переехали сюда, потому что мне потребовалась помощь. Одна я бы с ребенком не справилась, Плюс здесь всегда можно выйти погулять на свежий воздух. В любую погоду. Это важно, понимаешь? Детям нужно гулять...- бормочу, чувствуя, как за мой палец цепляется маленькая ручка, сжимаю ее в ответ. - Много гулять.
Мелисса, спряталась за мои ноги и пытается просунуть свою маленькую головку между ними. Прячется. Думает, так мы ее не увидим.
- Понятно. - сухо произносит Даня, опять обводя взглядом наш скромный дом и двор.
- Что тебе понятно? - спрашиваю у него.
Никто из нас не делает попытки сдвинуться с места. Разговор не клеится, и вообще ситуация патовая. Мой язык, словно приклеился к небу, и отказывается говорить простые вещи.
- Сколько ей?
- Почти полтора.
Я не понимаю...он понял...или нет? Или мне нужно произнести вслух очевидные вещи. Вывести его на разговор, который я и так долго оттягивала? Сейчас смысла его откладывать уже нет. Потрясти перед его лицом дочерью еще раз?
Посмотри на нее - она же твоя!
Глаза. Губы. Нос.
Все словно ксероксом перекопировали, я в процессе почти не участвовала. Лишь рожала и мучилась в схватках двенадцать часов подряд.
Мы так и стоим нашей небольшой компанией внутри двора, около калитки. Молча. Минуты тянутся, словно часы. Я многое бы отдала, чтобы узнать, о чем сейчас думает Даня. Глубокий мыслительный процесс буквально отражается на его красивом лице.
- Ты поэтому сбежала два года назад? Залетела? От кого? От Макарова? - зло выплевывает Даня и плотно сжимает губы, смотря прямо на меня.
Округляю глаза. Морщусь, словно он меня ударил, вмиг заводясь до предела.
- Что?
- Ты слышала.
Смотрит внимательно и не дыша. Хочет увидеть первую реакцию и понять вру ли я. Только боюсь правда ему не понравится. Тычу пальцем ему в грудь, отталкивая от нас. Милохин отступает к двери, не переставая пялиться. Не было его рядом никогда, и дальше не нужен.
- Сбежала? Залетела? От кого же я могла залететь? Дай, подумать! - стараюсь говорить тихо, но мой голос предает меня и звенит от возмущения и негодования. - Это ты исчез! Ты!
В ушах начинает стучать, от обиды и злости. Все что копилось и тлело долгие два года, хочет вырваться наружу. Не хочу устраивать истерик при Мелиссе, поэтому пытаюсь держать себя в руках. Часто дышу, смаргивая набегающие слезы, готова расплакаться от досады.
- Я уехал учиться. Ты это знала, Юля. Мы обсуждали и не раз мой отъезд. А твое бегство, какие-то нелепые сообщения о расставании, которые ты передала через Катю. Это, что было? - выпаливает Даня, впиваясь в мое лицо глазами. - Чья она? Кто отец?
- Какой же ты идиот, Милохин...- качаю головой, не веря, что мой самый страшный сон происходит наяву. - Посмотри на нее еще раз. Внимательно.
Подхватываю на руки Мелиссу, которая взвизгивает и хохочет, потому что мама взяла ее на ручки и обратила на нее внимание. Обнимаю ее, крепко-крепко прижимая к себе, не могу удержаться и целую ее пухлую щечку, смотря при этом прямо в глаза ее отцу. Он сжимаю челюсти, смотрит на нашу дочь.
Мое сердце обливается кровью и умирает целую минуту, этой молчаливый борьбы взглядами.
Она мое солнышко, моя любовь.
- А теперь уходи...- произношу сипло и открываю на калитке щеколду.
Не говоря ни слова Милохин, делает как я прошу. Спустя несколько секунд до моих ушей долетает шум отъезжающей машины.
Данила
- Твою мать! - рычу, стискивая руль до побелевших костяшек.
Гоню из этой гребаной деревни, не различая дороги и не жалея подвеску тачки. Машина прыгает по ухабистому неровному асфальту, который клали ещё во времена Брежнева, если не раньше.
Голова раскалывается от потока мыслей и новой информации. В груди печёт, и я не понимаю: какого хрена? Знаю лишь, что хочу убраться подальше! Переварить и подумать. Мне надо подумать.
Чёрт! Чего тут думать!
- Ребёнок!Сюрприз, твою мать! Как же так, Юль? Как же так...
Сегодня утром, когда выползал после трёхчасовой тренировки со стадиона, загоняв пацанов на пару с тренером так, что они еле стояли на ногах, а некоторые так и остались валяться на поле, хлестая воду, мечтал лишь об одном: увидеть её снова.
Юлию Гаврилину.
Пару дней назад попросил человека отца найти её адрес. Давно надо было это сделать, ещё когда только вернулся. Башка была не тем забита, а потом закрутился. Больница, тренировки, универ. И так по кругу.
Встретил её в аудитории в начале семестра и подумал - мираж. Показалось, блин. Те же волосы, огромные голубые глаза на пол-лица и малиновые губы. Вся такая же, как я помнил, до мельчайших деталей. Мягкая, нежная кожа, тонкий, едва уловимый запах цитрусовых духов. Она словно сошла из моих воспоминаний в реальный мир.
Когда получил её сообщения о расставании перед отъездом в Америку, не поверил. Мы были влюблены. Я так уж точно, грезил о ней с первого класса. Не знал, как обратить на себя её внимание. Всегда строгая такая, задумчивая. Губы поджимала и морщила нос, словно умножала в уме столбиком четырёхзначные числа. Другие девчонки пачками вешались, себя предлагали, а эта даже не посмотрит лишний раз. Или глянет из-под длинных ресниц и, фыркнув, отвернëтся. Это я сейчас знаю, как с женщинами разговаривать. Как подкатить и что сказать. А до семнадцати лет вообще не ведал на чём к ним подъехать.
Жизнь облегчали деньги отца и футбол. Эти два аспекта популярности сделали своё дело и притягивали девушек пачками. Кроме Гаврилиной. Чтобы быть к ней ближе, даже пришлось придумать ту фишку с математикой.
Усмехаюсь, вспоминая то время. Школа, одиннадцатый класс, и мы с Юлей Гаврилиной за одной партой сидим решаем примеры, а у меня мозг рядом с ней коротит. Какие там, на хер, примеры? Если я постоянно представляю, что у неё спрятано под блузкой и какое бельё она надела сегодня?
На приборной панели вибрирует телефон, бросив взгляд, протягиваю руку и отбиваю вызов. Последнее время избегаю встреч с Милой, потому что все чертовы мысли крутятся вокруг другой девушки.
Вчера, когда увидел её в окружении этих ослов, перепуганную и бледную, думал, убью каждого. А сейчас сам словно умираю.
- Сука!
Думаете, я её не искал? Орал под окнами её квартиры. Оборвал телефон и засыпал тоннами сообщений, потом только понял, что мой номер давно в чёрном списке, как и все социальные сети, в которых можно было связаться. Потом Катя принесла то письмо, я его даже не дочитал. Не в том состоянии был. После нашего расставания я бухал неделю, пока мать не посадила меня в самолет до Нью-Йорка и не выслала из страны.
В Америке я быстро пришёл в себя и решил вычеркнуть Юлю из своей жизни. Она, видимо, тоже не скучала.
Телефон опять звонит. Отец. Игнорирую вызов. Мы с ним последнее время только и делаем, что собачимся. Из-за матери, из-за того, что бросил учебу в штатах, из-за его рекламной предвыборной кампании, в которой я не хочу участвовать.
Рыжие курицы бросаются под колеса. Чертыхаясь, выворачиваю руль и немного сбавляю скорость. По фигу, если передавлю глупую птицу, но здесь же ещё люди ходят, женщины... дети...
Дети...
Перед глазами встаёт круглолицая мордашка девочки. Щекастая такая. Дети такими и должны быть? До сегодняшнего дня я мало обращал внимания на детей. А эта почему-то запомнилась. Думаю о ней, и кишки крутит. У Гаврилиной ребенок есть. Не сидела без дела. Правда что ли, от Макарова залетела? Тогда почему не с папашей они? Расстались?
Мысли опять возвращаются к девочке. Кого-то напоминает мне. Мысль свербит, вертится где-то рядом, но никак не пойму, кого. На Юлю она вообще не похожа. Совсем. Разве так бывает? Учитывая степень их родства. Первая моя мысль была: "сестра"! Только когда из её рта вырвалось одно единственное слово, я понял: ни хрена она не сестра.
Въезжаю в город и вместо того, чтобы катить в зал выпускать пар или ехать домой и забыться во сне, по привычке сворачиваю к онко-корпусу региональной больницы.
На входе киваю знакомому охраннику, который лениво затягивается сигаретой на улице. Жадно вдыхаю едкий дым, борясь с желанием присоединиться к нему и задымить, и захожу внутрь.
Ненавижу запах больницы и её стерильно белые стены, пустые коридоры и тихий шёпот персонала и посетителей, словно мы в библиотеке.
Мама читает электронную книгу, когда я захожу внутрь. Здороваюсь с её сиделкой или помощницей, как она просит её называть, и, чмокнув впалую холодную щёку, сажусь на стул. Обвожу взглядом палату. Батя не поскупился. Всё по фен-шую, чтобы презентабельно выглядело на фотографиях для местных газет, но стулья здесь всё равно самые дешёвые и неудобные.
- Я тебя сегодня только к вечеру ждала. Сейчас капельницы будут, после них я обычно сплю, - говорит мама, откладывая книгу.
Кивает сиделке, и та оставляет нас одних.
- Мимо проезжал, решил заскочить пораньше. Ты тут как? Не скучаешь? - спрашиваю хрипло.Мне тяжело видеть, как с каждым днём она всё больше угасает.
- Когда тут скучать? Каждые полчаса в палату врывается новая медсестра и рассказывает, кто сегодня умер из соседей, - каркающее смеётся мать и добавляет, когда видит, как мрачнеет моё лицо: - Шутка. А ты где был, дорогой? Опять плохо спал?
- Хорошо спал, - вру, не моргая, решая умолчать о том, что сегодня был занят другим. - Тренировка была. В следующие выходные первая игра сезона, на неделе настрою тебе онлайн-просмотр. И запомни: болеть нужно будет за парней в красной форме, а не в синей.
Мама улыбается.
- Ты мне ещё правила расскажи. Как будто я совсем плоха и не помню, как люди играют футбол. Вон даже твою одноклассницу вспомнила, хотя не видела столько лет. Ты говорил, она учится с тобой? - с интересом спрашивает мать, поглядывая на меня своими усталыми, впалыми глазами.
- Ага... - отвечаю рассеянно, вспоминая сегодняшнюю встречу с Юлей. - На несколько курсов младше.
- Вы не общаетесь сейчас? Вы же очень дружили в школе, - мама облизывает сухие губы и подаётся вперед.
Это не первый раз, когда разговор у нас заходит о девушках. Обычно я не люблю, когда лезут в мою личную жизнь, и мало что рассказываю. Про Милу мать вообще ничего не знает. Да и зачем говорить, если и для меня эти отношения - так... чтобы были, и чтобы не искать случайный секс каждый раз, как припрëт.
- Не то, чтобы общаемся, - отвечаю уклончиво, - но сегодня как раз приехал от неё. Мои парни вчера перегнули палку, ездил за город - она там живёт - хотел узнать, всё ли нормально.
Узнал, блин. Вспоминаю про ребёнка, и непонятная волна опять прокатывается по телу снизу вверх.
- И... девочку видел? - неожиданно спрашивает мать, вырывая меня из собственных мыслей.
Поворачиваю к матери голову и приподнимаю брови. Откуда она знает про "девочку"? Я так понимаю, Юля ребёнка своего особо нигде не светила. Понятное дело, что и в подвале не прятала, но те же социальные сети у неё полностью чисты: нет и намека на материнство. Из общих знакомых со времен школы она до сих пор общается только с Екатериной Голышевой, это я тоже из социальных сетей узнал. Не помню, когда последний раз пытался разгадать чью-то жизнь по крупицам информации, которую имею. Гаврилина всегда была не особо общительной, только с Катей и дружила. Наверное, это сыграло в её пользу, когда в восемнадцать лет она родила ребенка. Никто излишне языком не болтал.
Ещё этот ребенок... девочка, она не дает мне покоя. Её образ засел в мозгу и пульсирует навязчивой мыслью: я что-то упускаю. От Макарова родила? Да ну на фиг... сморозил из-за глупости и ревности. Не верю.
- Видел, - киваю.
- На кого она похожа? - продолжает свой странный допрос мать. Не припомню, когда её так волновали чужие дети, даже нас с сестрой полжизни няньки воспитывали.
Мама прижимает ладони к впалым щекам и смотрит на меня в ожидании, словно от сказанного мной зависит её жизнь. Она с таким же выражением на лице ждёт новые результаты своих анализов; к сожалению, улучшений они не показывают.- На ребёнка. Юля сказала, ей полтора года, на кого она может быть похожа? - говорю, пожимая плечами и осекаюсь, забывая, как сделать чёртов вдох.
Потому что неожиданно в памяти всплывает заставка телефона Гаврилиной. На ней был какой-то ребенок, на которого я сначала не обратил внимание. Мало ли какие фотографии скачивают люди из интернета? Это была она, девочка. Её дочь. Смеялась, зажав в руке пушистый одуванчик, и демонстрировала два передних зуба, больше у неё, видимо, их и не было на тот момент.
В голове проносится ряд моих детских фотографий. Чёрно-белые картинки мелькают перед глазами, пока из воспоминаний не всплывает та самая. Мне год. На голове смешная синяя шапка в виде морды собаки с длинными ушами, свисающими по бокам, в руке какая-то игрушка, и я смеюсь полностью беззубым ртом. Мать говорит, это её любимая фотография, потому что, глядя на неё, она слышит мой детский смех, и он всегда заставляет её улыбаться.
Эта фотография сейчас где-то здесь. Алка, моя младшая сестра, привезла несколько наших детских снимков, буквально на днях, для поднятия настроения матери. Она никогда не была сентиментальной, но с болезнью многое в ней поменялось.
- Где фотографии, которые тебе Алла привезла? - спрашиваю сипло, вскакивая со стула так резко, что он с грохотом падает на кафельный пол.
Забываю его поднять и кидаюсь к прикроватной тумбочке, уставленной пузырьками с лекарствами. Открываю единственный ящик и застываю. Вот он. Ответ на вопрос, который пульсирует внутри меня последние несколько часов.
Чей это ребёнок?
Мой .
- Как это возможно? - спрашиваю вслух, выпуская из легких воздух.
Рядом раздается тихий всхлип, и я вспоминаю, что не один. По бледному лицу матери бегут мокрые дорожки слёз. Она прижимает руки ко рту, давясь всхлипами, которые переходят в сухой затяжной кашель.
- Ты знала, - быстро догадываюсь.
Я могу сейчас всё из неё вытрясти: она слабая и болеет - но не делаю этого, борясь с собственным шоком. Внутренности скручивает волной злости. Меня словно засунули в ванну, набитую льдом, и заставили нырнуть. Воздуха не хватает, в горле жжёт, и все мышцы в теле сводит. Все кругом всё знали, и я один сегодня утром выглядел фирменным дураком, не понимая, почему Юля предлагает посмотреть на ребенка ещё раз. Девочка. Дочь. Моя ?
Я даже имени её не знаю. Не потрудился спросить. Да и по фиг мне было... как красной тряпкой в воздухе помахали.
- Хочу её увидеть... очень хочу... я ничего не знала, догадывалась... Твой отец предложил девчонке деньги... она взяла... Аборт... я думала, она не родила... я ничего не знала... Догадывалась... Сынок... верь мне... - рыдает мать и тянет ко мне руки.
Как в трансе позволяю себя обнять и поглаживаю её трясущиеся худые плечи.
Я - отец?
Голова тяжелая, мысли ползут медленно, будто меня ударили мешком по голове. Постепенно события прошедших лет начинают складываться перед глазами в правильном порядке. Мать, которая заставила меня улететь на учебу в Америку раньше, чем я планировал. Юля, которая неожиданно меня бросила и как сквозь землю провалилась. Взяла деньги и пошла на аборт, но в последний момент не смогла? Передумала? Почему тогда не сказала правду? Зачем Голышеву ко мне послала? Струсила?
- Хочу увидеть... внученьку... Привези еë... - бормочет мать, цепляясь за меня, заставляя наклониться к её лицу.
- Успокойся, мама, тебе станет хуже.Так и происходит. Она опять заходится в сухом кашле, и мне приходится нажать на кнопку вызова медсестры. Персонал срабатывает оперативно: вкалывает успокоительное, одевает на мать кислородную маску.
Я всё вижу через какую-то призму. Сжимая в руке фотографии, поднимаю стул и сажусь обратно. Нахожусь в палате, пока мать не засыпает, стискивая мои пальцы своими. После лекарств у неё часто путается сознание, поэтому я был удивлен, когда она узнала Гаврилину неделю назад в больничном коридоре.
Выходит, она знала, что у той есть ребёнок, и молчала.
Все вокруг знали эту чёртову правду и молчали. У меня есть ребёнок, о котором я узнаю спустя полтора года его... её жизни.
Мне двадцать лет, в ближайшем будущем заводить семью и детей в мои планы не входило. О детях я вообще до сегодняшнего дня не думал. Что, блин, делать? В стороне от ребёнка я теперь оставаться не смогу. В каких-то моментах, может быть, я и мудак, но всю жизнь прожил в полной семье и считаю это нормальным. У ребёнка должны быть и мать, и отец.
Но сейчас я не в том состоянии, чтобы здраво что-то думать или предпринимать. Понимаю лишь то, что все вокруг мне врали. Мать. Отец. Юля. Ко всем из них у меня есть вопросы. И если мать сейчас я не могу допрашивать так, как хочу, придётся на эти вопросы ответить другим.
Спустя полчаса я сажусь в машину, кидая свои детские фотографии на пассажирское место. Жутко хочу напиться и забыться хотя бы на пару часов, но вместо этого достаю из кармана джинсов телефон и, полистав телефонную книжку, набираю номер, по которому не звонил уже несколько лет.
Слушая череду длинных гудков, выезжаю с больничной парковки.