как Граф Монте Кристо.
После отбоя в лагере установилась тяжелая тишина, нарушаемая лишь мерным сопением пацанов. Тяпкину казалось, что стук его собственного сердца разносится по всей палатке, как набат. Страх — липкий, сволочной — снова забирался под кожу. В прошлый раз, когда он не уследил, Герде едва не перерезали горло. Он обещал ее беречь, взял ответственность, а в итоге? Ехидны не было уже час. Сказала: «Выйду покурить», и пропала. Неужели Студер снова где-то подкараулил? От собственных мыслей Тяпа метался по нарам, заставляя брезент палатки шуршать, чем перебудил уже добрую половину отряда.
Полог откинулся, и в палатку зашел дядя Паша. Парни уставились на него, ожидая окрика, но мужик смотрел на малолеток с каким-то странным облегчением, почти с улыбкой.
— Чего не спите, засранцы? — хмыкнул он. — Жива твоя Герда, Тяпкин, не кипятись. Сейчас придет.
Он вышел так же внезапно, как и появился. Тяпа остался сидеть на нарах, нервно барабаня пальцами по колену и отсчитывая секунды. Кот пристроился рядом, хмурый и сосредоточенный. Он тоже переживал. Раньше Кот, как и все здесь, девчонок всерьез не воспринимал — в их криминальном мире им места не было. Но Ехидна слегка перевернула кубырем принципы, и теперь за нее болело в груди не меньше, чем у Тяпы.
Прошло еще полчаса, прежде чем тяжелый брезент снова колыхнулся. В палатку скользнула Герда — бледная, с лихорадочным блеском в зеленых глазах. Но взгляд пацанов тут же переместился на того, кто шел следом за ней.
Алексей возвышался над сестрой, едва не задевая головой низкий свод палатки. Крепкое телосложение, широкие плечи — даже после того, через что он прошел, Лаврик выглядел внушительно. Его русые короткие волосы были в пыли и земле, а на бледном лице ярким пятном выделялись льдисто-голубые глаза, в которых застыла пугающая решимость.
— Да ну на хер… — выдохнул кто-то из темноты. Треть отряда подорвалась с мест, обступая вошедшего.
— Я ж говорил — бессмертный! — Тяпа вскочил, расплываясь в улыбке на всю рожу, и вместе с Котом поочередно сгреб Алексея в крепкие братские объятия.
Лаврик стоял твердо, как скала, хотя по рукам еще пробегала легкая дрожь.
Сон был забыт. В палатке завязался тихий, но бурный разговор. Кто-то слушал, разинув рот, кто-то недоверчиво качал головой, а кто-то лез с расспросами, например окунь: «Лаврик, как так-то? Я ж тебя сам в гробу видел, бледного как мел!»
Здесь не было большой дружбы — так, единомышленники, повязанные одной судьбой, ебать ту люсю. Но за возвращение Лаврика радовались искренне. Он выжил.
***
От лица Лаврика
Темень в палатке — хоть глаз выколи, воздух кислый, тяжелый от пацанского пота. Все дрыхли, сопели рваными носами, а я уже в шмот лагерный втискивался. Плечо дергало люто: Студер, падла, штыком старое пулевое разворотил, вскрыл мясо до самой кости. Жгло так, будто туда кочергу калёную вогнали. Но мне сейчас было не до болячек. У меня внутри всё колом стояло, как вспомню Герду: бледная, прозрачная, с этой жуткой полосой на шее. Сеструху он чуть под ноль не списал, а меня, живого, в ящик заколотили. Такое только кровью смывается. Идти надо было сейчас, пока вертухаи сонные.
Студер — пиздабол и фуфлажуй известный. За воровское мне в уши лил, про коронацию Гоблина недавнюю затирал. А того Гоблина еще в тридцать девятом шлепнули, медвежатник он был зачуханный, какая корона епта. Но пиздеж его — дело десятое. Я шел его на ножи ставить за Герду и за те комья земли, что на мой гроб падали.
Только кирзачи напялил, как зятёк мой будущий встрепенулся. Тяпа зенки продрал — не спал, на стреме сидел, ждал. Герды благоверный, куда ж без него.
— Лаврик, ты куда лыжи востришь? — прохрипел он, подрываясь.
— В пизду на переделку. Спи, Тяпа, не светись, — отрезал я.
— Че ты мне лечишь, как фраеру? В одно жало на дело рванул? Не выйдет, Лёх. — Тяпкин зыркнул по-волчьи, уже портки подтягивая.
Тут и Кот зенки продрал. Сел на нарах, злой, вострый. Понятно, карачун Студеру. Рвать будем суку.
— Иду мстю мстить, как Граф Монте-Кристо... — я заточку в рукав пристроил и направился к выходу.
— Лаврик, ты перо притопи, — Кот голос подал тихий, тяжелый.— Завалишь–нам всем сикир-башка. Вертухаи под трибунал сразу пустят.
— А какого хуя его не пустили?! — я едва челюсть не вывихнул от ярости. — Он Герде горло вскрыл! Мне плечо разворотил, я в похоронной белухе заживо лежал! ХУЛИ ОН НЕБО КОПТИТ ДО СИХ ПОР?!
— Слышь, не ори, — Тяпкин к выходу подался. — Мусора терли, что Герда сама на арматуру напоролась. Мол, случайность. Заточку его кто-то скинул, вохра и замяла.
— Гниды... — я сплюнул на пол. — Кто прикрыл — того позже на перо посадим. А сейчас Студеру надо так рыло начистить, чтоб за каждый гвоздь в моей крышке ответил.
Мы кости со шконок подобрали и в темноту выкатились. В лагере — тишина гробовая. Студер еще не знал, что за его грехи сегодня спросят по полной с него. И в этот раз яма будет приготовлена для него.
***
от лица автора
Трое пацанов поплелись к обрыву, поближе к брезенту второго отряда. Над лагерем застыла глухая ночь, и только луна, точно холодный конвойный, серебрила камни. Жаль, она не могла подсказать, как по уму развести эту заваруху, но в их жизни подсказок нет — всё зависит от того, какое решение ты примешь, когда стоишь у края.
В кромешной тишине впереди вырос длинный, сутулый силуэт. Обладателем его был вовсе не человек, а самая паскудная сволочь из всех, кто тут был. Тень от него ложилась на камни острой полосой, напоминая ту самую арматуру, которой он хотел прикрыть свое сучье дело.
Студер, почуяв неладное, хотел было нажать на тапки, но пацаны обложили его по науке. Навстречу, не таясь, вышли только Тяпа и Кот, отрезая путь к баракам. Вова занервничал, дернулся назад, и тут прямо за его спиной раздался тихий свист, от которого мороз пошел по коже.
Студер обернулся, и его жевалки едва не звякнули о камни. Он ведь сам видел те похороны. Видел Лаврика в гробу, бледного. А теперь этот «покойник» стоял прямо перед ним, и в его глазах не было ни капли жалости — только ледяная жажда предъявить за всё бесчестие.
Лаврик, едва сдерживая лыбу, процедил сквозь зубы:
— Ну че, сука проклятая, щас мы с тобой местами махнемся.
Глядя на перекошенную от ужаса рожу фуфлажуя, Лаврика всё-таки прошибло на дикий смех:
— ХАХАХАХАХАХА! ЕП ТВОЮ МАТЬ, ХАХАХААА!
И тут же, обрывая хохот, в рыло Студера с оттяжкой впечатался тяжелый кулак Лавриненко. Следом навалились остальные. Трое пацанов начали выбивать из него все жизненные соки, вколачивая в камни за Герду и за ту землю, которую Лаврик зубами грыз в гробу. Носы армейских кирзовых сапог с глухим стуком врезались в челюсть, в печень, под дых. У пацанов уже самих ноги гудели, но они не останавливались, пока Студер не перешел на захлебывающийся скулеж, больше похожий на предсмертный плач.
Лаврик, заходясь в тяжелом, надрывном хохоте — в башке стоял глухой туман от всего, что навалилось разом, — присел перед ним на кортаны. Каждое слово давалось с натугой, пульс долбил в виски, как кувалда по наковальне, а кровь бешено гуляла по жилам. Он намотал патлы Студера на кулак, задирая его харю вверх, и прошипел:
— Ну че, мразь, — по щеке Лаврика, вопреки воле, скатилась одинокая слеза, жгучая и горькая. — Че ты скулишь? Больно, да? А сестренке моей каково было, когда ты ей, блядина, глотку вскрыл?
Алексей с силой впечатал его рылом в камни и тут же снова вздернул за волосы, не давая продышаться.
— Что вы хотите? — выдавил из себя Студер, пытаясь торговаться даже на краю ямы.
Лаврик расхохотался вновь. Голос предательски срывался, в этом истерическом лае мешались лютая злость и невольные всхлипы. Он нервно вытирал глаза, задыхаясь от собственной ярости.
— ХАХАХА ХАХАХА ТЫ, СУКА, НА РЫНКЕ ИЛИ ЧЕ БЛЯ? ХАХАХА! — Лаврик заливался смехом, запрокинув голову к безразличному небу.
— Кто тебя отмазал, чертила? — Тяпа шагнул ближе, голос его звенел сталью. — Где перо заложил? Колись, сука паршивая.
— А еще... чего? — выплевывая густую кровавую юшку, огрызнулся Вова.
Тяпа молча размахнулся и с ходу въебал ему с маха по мурчалке. Кот, не мешкая, добавил тяжелым кирзачом по почкам. После серии глухих ударов по корпусу студер вновь подал голосину, срываясь на визг:
— ДА КАЛУГА ЭТО, КАЛУГА! — задыхаясь вперемешку с кровью и соплями, выкрикивал он. — ОН ВАС КИНУЛ! ЗА ТО, ЧТО ПАЙКУ СВОЮ Я ЕМУ ОТДАВАТЬ БУДУ БЛЯДЬ!
— А с какого перепуга я тебе верить должен, сучья легавая? — Тяпа придавил ему горло подошвой сапога, глядя сверху вниз с нескрываемым презрением.
— Жопу ставлю... — выдохнул Студер и окончательно ушел в отключку.
Чернов и Тяпкин переглянулись. Кот подхватил Алексея под руки — того всё никак не отпускало, колотило крупной дрожью от всего пережитого. А Тяпа, ухватив бесчувственную тушу за шиворот, потащил её к казарме второго отряда, чтобы скинуть там эту дичь подальше от глаз.
— Леха, ну ты че, тормози уже! — Костя тащил Лавриненко на себе, подхватив за торс и перекинув его руку через свою шею.
— ХАХАХА ХАХАХАААА КОТ! ПРИКИНЬ! — Лаврик снова зашелся в смехе, размазывая слезы по лицу. — ИЗ-ЗА ЭТОЙ ГНИДЫ СЕСТРА МОЯ ЧУТЬ ПЕДАЛИ НЕ ОТКИНУЛА, ТРИНАДЦАТИЛЕТНЯЯ! ХАХАХХА ПРЕДСТАВЛЯЕШЬ? А МЕНЯ ЗАЖИВО В ГРОБ ЗАКОЛОТИЛИ, НЕ ПОВЕРИШЬ ХАХАХА!
Кот привел его в чувство только парой жестких ляпосов. Это отрезвило. Когда Лаврик наконец замолчал, уставившись в пустоту остекленевшим взглядом, они двинулись дальше.
Но когда палатка показалась впереди, на входе их уже ждала Герда. Она стояла бледная, как тень, и по её глазам было ясно: слышала каждое слово.