минорная нота
Герду аккуратно трясли за плечо, за окном было подозрительно ясно. Солнечный свет подсвечивал веснушки на лице Ехидны. Было как то подозрительно тепло, уже не так гудела бошка и всё тело. Не так было больно от шва на артерии. Почему так хорошо?
Пощурившись, девочка открыла глаза, и тут же улыбнулась. Тяпкин, опять эта счастливая физиономия которая поднимала настроение Гончаровой.
—С добрым утром, дама сердца моего.–Тяпкин улыбнулся ей, и откинул пару прядей волос от шва.—Как шея твоя?
—Привет Валь, вроде ниче, заштопали.—Герда приподнялась на локтях и в ответ ему улыбнулась.
Она глубоко вздохнула и отвела взгляд в пол, как бы она не любила эту морду, за Лаврика душа болела. Так сильно, как не болела за мать и отца. Лёша ей был и матерью и отцом, единственным её родителем. Теперь Герда осиротела окончательно, убили самое дорогое, то что она бы не отдала никому низачто. Старший брат...
В болотном омуте её глаз выступили слёзы, которые она скрыть не смогла сколько не старалась, она отвернула голову, типо в окошко глядит. Но Тяпа не глупый, сразу понял что происходит, да тут все поймут, и никто не посмеет сказать.
Он вытер её слёзы большим пальцем, и она уткнулась ему в плечо. Она сидела чуть сзади него, обнимая его за шею, и просто рыдая. Бесконечно, море состоящее из боли беспризорной души, с соленым привкусом желания о смерти пропитывало свитер Тяпкина. Он гладил её руку, успокаивая молча, просто будто передавая ей всё что хорошего в нем самом осталось, запирая где-то в своей душе часть её горя на стальной замок, что бы никто не смог добраться до сокровенного, до её чувств, за которые он будет зубами рвать. Он обернулся на Герду, когда она отстранилась, и взял её ладошки в свои убирая от её лица.
—Ну всё, успокойся. Новость есть.—Тяпа продолжил поглаживать её руки.
—Какая?—Выдохнула она, пытаясь вновь не разрыдаться.
—Выходишь ты сегодня отсюда. Где-то падла эта шарахается тут, я ж его завалю если он до тебя ковыльнет.—Тяпкин улыбнулся вновь.–Добазарился я, отпускают тебя под мой с котом присмотр, солнце моё ясное.
—Внатуре?—Герда улыбнулась, погасшие глаза засверкали.
—Внатуре!—Тяпкин защекотал её, и они кубырем мотались по всей койке.
Они бесились, радовались друг-другу, и что-то в Герде вновь проснулось. Остаток жизни пробежался по синим венам под прозрачной кожей, в сердце начало гудеть объявляя что что-то в её не столь радостной жизни осталось хорошее, то что не забывается, и остаётся в памяти теплым светлым пятнышком. О котором при воспоминаниях льются слёзы радости.
Они отдышивались, Тяпкин навис над Ехидной и тяжело дышал с улыбкой на лице, как и Герда под ним, прошло несколько минут. И Тяпа как-то смотрел... Не так. Не плохо, но и не привычно. Он чуть склонил голову в бок и приблизился к Гончаровой.
Она такого еще не испытывала, и от небольшого страха и смущения чуть повернула голову в бок, на впалых щеках блестанул румянец. Герда не была против, но и готова не была. Валентин понял что девчуля тормозит, по этому аккуратно взял её за подбородок и повернул на себя. И не дождавшись каких-то слов, затянул её в поцелуй. Он был долгим, нисколько не пошлым. Он был самым чистым, и каким-то детским что-ли?... Они отстранились от нехватки воздуха, и повторили поцелуй вновь, и потом ещё... А после Герда уже настолько засмущалась что поднялась с койки, глаза забегали, она посмотрела в окно.
—Это... Ну...
Тяпкин тихо засмеялся, пряча лицо в ладонях.
—Да всё бля, не смущай меня!–Чуть ли не запищала Гончарова и отвернулась.
Тяпкин еще тише смеясь встал с койки, подошел к ней, поцеловал в щечку и сказал:
—Одевайся давай и пошли, Ехидна.
Он вышел из палаты, у Герды в первые появилось незабываемое чувство, бабочки в животе... Которые, казалось бы, сдохли еще когда она была в утробе.
***
От лица Герды
Лаврика похоронили. Стояли все пацаны, с печальными лицами, соболезновали. Я не могу описать что я чувствовала, но могу сказать точно, я будто стала сиротой, хоть и до этого ею уже числилась. Но это не то осиротение что в протоколе, в чьих-то базарах и прочая шляпа. Это полное осиротение, от плоти до костного мозга. Котёл у меня чуть не взорвался, а сердце кажись не билось. Наверно если бы не Валя, я бы померла там. Какой бы железной я там не была, часть меня с ним в гроб ушла, её прибили гвоздями и засыпали землей. Скоро она вместе с Лёшкой зарастёт травой и полынью. И как прежде не будет. Никогда.
***
Курилка. От лица автора.
Ребята вновь сидели под этой фанеркой, которую кажись скоро пробьет дождем. Она уже им природнилась, некрепкая, но надёжная, всю дурь и все блатные маэстровские аккорды она слушает, каждый день. Настроение у всех было склеено не радостью а смертью, печалью и дымом касбека, которым всех угостила Герда.
—А как его внатуре звали?—Со стороны пацанов доносились вопросы про Черепа.
—Степаном.—Ответил кто-то понурно.
Каждый был в своих бесконечных мыслях, а фоном этих мыслей был голос Тяпы и семиструнная. Ничего хорошего и более худшего не намечалось. Пасмурно, во всех смыслах.
В момент из-за угла вывернул Антон Вячеславович, разрушая тихую минорную ноту своим присутствием. Все засуетились, повставали со шконарей, и уставились на него. Голос Тяпы тоже затих.
—Тяпкин, у тебя других песен нет?—Спросил устало Вишневецкий.
—А как же, гражданин начальник! Для вас—сделаем.–Тяпа сделал пару шагов вперед. —Маэстро, музычку!
И вновь семиструнная заиграла, мелодия узнаваема всем.
—И тогда с потухшей ёлки, тихо спрыгнул желтый ангел. И сказал: "Маэстро! Бедный! Вы устали, вы больны!... Говорят что вы в притонах, по ночам поёте танго, даже в нашем светлом небе, были все удивлены".
Тишина повисла туманным облаком, вытягивая спокойствие нитками в общую напряженную тучу. Вишневецкий морил всех своим спокойным взглядом, чутка с презрением, и каплей интереса.
—Откуда у тебя это?—Спросил он, спустя на ощупь вечные десять секунд.
—От одной очень жалостливой шмары!—Выплюнул Чернов, его кулаки тряслись от агрессии и желания послать Антона нахуй.—Она кобла домой приведёт, а его–за двери! И эту пластинку, на патефончик, и понеслась!—Агрессия кота заставляла поёжиться. Нескончаемая злоба на мать Тяпы, за её шлюховатые исполнение. Фу блядь.
—И в качестве кого ты у неё жил?—Продолжил рыть Вишневецкий, сыпя соль на запёкшиеся со временем раны.
—А вроде домашней собаки!–Не унимался Константин.—То принеси это, то карточки отоварь. Винца принеси, не видишь мать устала?!—Костя сплюнул на землю.
—Так это мать твоя была?–Резанул кинжалом лысый окончательно.
—А кто ж ещё?—Грустно произнёс Тяпа. От выражения его лица хотелось разрыдаться.
Герда глубоко вздохнула, и не заметно подошла сзади, и положила ему руку на спину, должно быть для "поддержки".
Тяпкин снял её ладонь с плеча, и крепко её сжал в своей, почти до боли, но больнее было смотреть на его лицо. Будто писанное самыми депрессивными художниками.
—Ну, а потом?—Не унимался Антон, может быть ему не всё равно на тех детей, которых кличут "сволочи"
—А потом—суп с котом.–Валентин кивнул на товарища, желая скорее закончить этот острый базар.
—Её мусора загребли, а его под жопу!–Ответил вновь за Тяпу Кот.
—А отец?—Еще один блядский вопрос, который пытался выстрелить в колени что бы упасть без сил на землю.
—Отец... А что такое отец, гражданин начальник?–Тяпкин саркастично ухмыльнулся.
Герда сзади приклонила голову к его плечу. Недавно он её вытащил из болота горя, а теперь она сжимает его руку, втягивая в себя его боль неизвестными потоками.
—Антон Вячеславович, не гражданин начальник.—Ответил лысый.
—Есть, Антон Вячеславович, гражданин начальник!—Улыбнулся Тяпа с мимолётным смешком.
Антон устало помотал лысой башкой, вновь скрылся за угол.
—Тяп, слова спиши...
***
Отбой, все пацаны почти спят. А Гончарова с Тяпкиным опять вместе тусуют, а с кем же еще. Валентин улыбался Герде, уходил от вопросительного начала душевных разговоров о нем самом. Он пытался сократить появление слёз на глазах Гончаровой. Но та хотела успокоить и его душеньку.
Они сели покурить за стогами сена. По касбеку, вновь. Они сидели вплотную, Ехидна нашла момент, и начиная заранее успокаивающе гладить его по спине еле касаясь, спросила:
—Валь, расскажи мне, что твоя мама творила.—Она посмотрела ему в глаза.
—Ну Кот ведь поведал уже всё.–На его лице не было никаких эмоций.
Гончарова глубоко вздохнула.
—Просто по лицу твоему ясно, что всё по хлеще тогда твоя матушка воротила. У меня аж сердце сжалось.
—Возможно.—Он затянулся в последний раз, и выкинул папиросу куда-то в горы. Посидел немало время, и всё же по маленечку продолжил.—Приведет гниду какую-то, я ему пальцы кувалдой отшлифую или беладонну в самогонку когда он в кураж войдёт. Маханя в шоке, а потом плёткой меня малого...
И с каждой дальнейшими воспоминаниями вслух, Гончаровой даже стыдно стало за то что брат её выгораживал перед родителями алкашами. И на душе было еще мутнее, но чувствовала она, как там у него. И от одного только представления, наизнанку выворачивало. Тяпа закончил свой рассказ.
—Ну, как то так.—Голос его задрожал, он закурил новую папиросу, что бы табак рассеял ком в горле.
Герда вздохнула, и присев по удобнее, обняла. Крепко крепко, прижимая к себе, плечи Тяпкина заходили, но он держался, как мог.
—Тише...—Она уткнулась носом в его шею.–Люблю тебя, больше жизни.
—Я тебя тоже, радость моя.–Выдыхая сказал он, все таки мо мужски сдержав эмоции.
Ну шо дети мои, как глава вам? Пожелания есть?