Нужно чаще молиться.
Палата лазарета давила со всех сторон серыми стенами, запахом бинтов, кровавых партянок и гнилью. За окном светлело, пол пятого. Через оконные щели пробирался холод, который поднимал мелкий зной мурашек на коже. Отвратительно. Гончарова с трудом открыла глаза, и быстро пробежалась глазами по палате, никого. Сапогов тоже в палате не было, по этому Герда забила болт на то что партянки царапали ноги, и вышла из палаты.
Голова была кругом, она чувствовала плотью нитки что держали края перерезанной глотки швом. Её тело бледнело и болело от недостатка крови, Ехидна упала по дороге на колени, потому что голова стала еще больше кружиться.
—Тебе кто выходить разрешал? Ты на голову больная?–Незаметно для Герды появилась медсестра.
Девочка подняла взгляд на неё, толстозадый силуэт дергался в глазах.
—Лавриненко где?
—Какой тебе Лавриненко!?–Женщина подняла Гончарову за шиворот.–А ну бегом в палату!
—Пошла ты!—Сиплым голосом выплюнула ей в лицо Герда.
—Что?—Медсестра оцепенела.
—НАХУЙ ПОШЛА ГОВОРЮ, ГДЕ МОЙ БРАТ?!—Еле как найдя в себе силы, Ехидна заорала и сделала заднюю подножку женщине, упав вместе с ней на её спину, Герда поднялась и взяла её за шиворот.—Я СПРАШИВАЮ ГДЕ АЛЕКСЕЙ ЛАВРИНЕНКО!?
—ДА ПОМЕР ОН, ПОМЕР ТВОЙ ЛАВРИК ПОКА ТЕБЯ СПАСАЛИ, НЕНОРМАЛЬНАЯ!—Отбиваясь от мертвенно холодных рук начала в ответ кричать медсестра.
Зелёные глаза с кровавыми лопнувшими капиллярами расширились, рука отпустила воротник медицинской рубахи, а ноги уже сами понесли в отдельную палату где "складировали" тела.
Дверь распахнулась, от удара посыпалась шпаклёвка со стены. На железной холодной каталке лежал Лаврик, губы побледнели, а изуродованное плечо гноилось. На шее висел Гердин георгиевский крест, который его не спас. На всё здание прозвучал девичий истошный вопль, сопровождаемый слезами.
Никто не знал сколько времени Ехидна орала, голос сорвался. Её тащили обратно в палату, а там уже ей и завязали руки к бортикам койки.
***
Пацаны сидели за стогами сена, уже объявили отбой. Дымился беломорканал и обжигал лёгкие юношей. Кот просто пялился куда-то вдаль, в эти проклятые горы, в кругу которых уже умерло по счёту двое человек. Они обречены, все, поголовно.
—Я его вырежу... Сука проклятая!—Тяпкин оперся локтями о колени и его буйну голову держали ладони.–Лаврик, ну как так то, он же внатуре как бессмертный был, а Герда? Бедная моя девочка...
–Тяпа хватит тарахтеть!–Шикнул на него Кот, не глядя.—И так херово мне. По поводу Лёхи сказали, с Ехидной то че?
—Блядь Кот, ты смерти захотел моей?!—Начал психовать Тяпа.–Раз не сказали, значит живёт. Понятно блядь?! Живёт!–Но на душе всё равно караул.—Господи, если что-то не то, дай знак, помоги ты Иисус хоть раз мне!
Не успели товарищи подраться, как затарахтел двигатель на всю Ивановскую. Бежать нельзя, за жопу быстрее схватят чем они отбежат, по этому пацаны пригнулись и спрятались за стогами сена.
—Папиросу погаси!–Шепотом крикнул Валентин Чернову.
Подъехал черный грузовик с открытым кузовом, и издал два длинных, громких гудка, от него заболели уши. Прошло минуты две, и из домика всея диверсионнки вышел Вишневецкий, а за ним и дядя Паша.
—Ваш, товарищ подполковник?—Спросил неизвестный когда вытащили носилку, и убрали простынь с лица тела.
—Зачем привезли то?—Спросил Антон, в глазах мелькало сожаление, и щепотка боли.
—Так, опознать, товарищ подполковник...
—Опознали...
У пацанов забурлила кровь в жилах, они переглянулись. Тяпкин чувствовал как будто он медленно сходит с ума, У Кота, хоть и не показывал он ничего кроме шока, заболело сердце. А может они уже давно все сошли с ума, ненормальный никогда этого не признает, хотя они и не отрекаются. Они ничего. А что они сделают? Родились они не в то время, не в том положении. Они еще не на войне, но их уже контузило. Жизнь довела, уже не хотелось ни жить, ни вспоминать, ни плакать. И что бы у них не было ни любви ни тоски ни жалости.
Когда уехал грузовик, и Антон с дядь Пашей вышли с поля зрения, Тяпкин рванул до лазарета, Чернов за ним. Они бежали будто сдают кросс, бока болели будто жали тапкой в пол на тормоза, но эти дети уже забыли что это такое еще тогда, когда их потеряли.
Тяпкин бежал и в слух читал Отче Наш, который когда то призерали родители и как родного полюбили Ленина, ни как кума а как деда. Когда они подбежали к зданию, Валя перекрестился и вслух произнёс то что не произносил уже очень давно.
—Во имя отца и сына, и святого духа, Аминь!
Тяпкин залазит на подоконник цепляясь пальцами за стыки кирпичей, будто он вовсе не щипач а истинный домушник или форточник. А потом уже как медвежатник, черенком от ложки поддел раму и открыл окно. Костя залез за ним, и Тяпкин посмотрел на Ехидну с привязанными марлей к кровати руками, и пока рвал эту марлю заточкой, сказал уже не так громко:
—Нужно чаще молиться...
Кот и Тяпа сели на её койку, и молча обняли её, а плечи их ватников впитывали девичьи слёзы.
—Пацаны...—Шепота было почти не расслышать.—Нету Лёшки больше.
—Знаем мы, не плачь.—Кот погладил её по голове.
В беспризорных, убитых годами и поступками душах проснулось сострадание. От их имени оно было самым искренним, готовым взять остатки грехов и боли на себя. Воровское сострадание никогда не почуяли бы легавые, коммунисты, родноверы...Его знали только свои, воры, рецедевисты. И они не смели показывать жалости ни к себе ни к кому-то. Они просто его чувствовали нутром, костями, дыханием. Потому что каждый из них знает, что творится в их гранитных камнях, которые наука называет сердцами.
Всех приветствую. Глава не особо большая выдалась, но очень эмоциональная. Я аж прослезилась, внатуре. Не могу избавиться от привычки мусолить до мелкоскопических деталей атмосферы которые описываются в главах, например погода. Просто это внатуре дохуище времени занимает и как-то нудно что-ли, но щас видимо уже ближе к делу писать получается. Постараюсь главы писать по чаще, всех целую!