Не смей
В палатке стояла густая, липкая тьма. Сквозь щели в брезенте обрывками врывался колючий ветер, превращая пододеяльники в ледяной панцирь. Герда спала в свитере — ну как спала, дрёма навестила в кои-то веки, зыбкая и чуткая. Эту самую дрёму здесь по ошибке сном называли, хотя настоящего отдыха она не давала. Взбитая подушка едва согрелась от тепла головы, а бок ощутимо грела рука Тяпкина. Герду это не задевало, даже наоборот — в этом аду чужое тепло было единственным способом не превратиться в кусок льда. Рядом, свернувшись калачиком под одеялом, пристроился Лаврик. Совсем еще пацан, забавный временами. Греет он сестру; им обоим по жизни холодно, во всех смыслах этого слова, и эта общая мерзлота сшивала их намертво.
Тишину разрезал резкий звук шуршания, а следом — сиплый голос Кота.
— Череп, ты че, опять обверзался?-Чернов приподнялся на локтях, вглядываясь в серые тени.
Затем встрепенулся Тяпкин. Ехидна вставать не хотела, но её настойчиво растряс Лаврик. Перед сонными глазами, в мутном полумраке, торопливо одевался Череп.
— Не стучи кадыком, Кот. — Посмотрел Стёпа в сторону. — Я нахер подорвать решил.
— Череп, — начал Тяпа. — Одень свитер, холодно.
Герда перевела взгляд с пацанов на виновника этого ночного шухера. В груди нарастало душное предчувствие.
— Я здесь прошлым летом все делянки облазил. — Кивнул загривком Череп, лихорадочно затягивая шнурки на тяжелых кирзачах. Встал и тихонько к выходу потопал.
— Череп, ты сбрендил? Это невозможно. — Лаврик попытался оставить его при жизни, в его голосе прозвучала глухая попытка притормозить товарища.
— Здесь мне кранты, подохну здеся как Матаня точно. А так — вдруг проскачу! — Сказал Стёпа, глянув на выход, а потом вновь на собеседников. — А мне что здесь сгинуть, что там — один чёрт.
Ехидна тяжело вздохнула. Пацаны снова переглянулись, застыв в немой сцене.
— Может и вы со мной? — В голосе Черепа промелькнула последняя надежда.
Лёша ему отрицательно мотнул головой, следом и остальные. Никто не хотел в один конец.
— Ну, бывайте.
Кивнув опять, Череп ушёл.
Герда откинулась на подушку, не смыкая глаз. Она смотрела на притихших парней, сидящих над ней, словно ломаные тени, и тихо сказала:
— Слышьте, пацаны... Нутром чую, не дойдёт он. Загнётся в горах. Может, вернём его, пока не поздно? Жалко же дурака. — Гончарова до белых костяшек сжала край одеяла.
— Не каркай. — Строго отрезал Лаврик.
Все легли обратно, но тишина стала невыносимой. Сон ушел окончательно. Никто не спал — и не выйдет уже, в связи с происходящим.
***
Опять они готовят — то ли чтобы кости ихние малолетние обглодать в случае чего, то ли вправду на фронт. А это уж никому не ясно. Ножами кидаются сегодня: мишени застыли в ожидании удара ровно на уровне голов. Строгие наказы инструктора верещали где-то на низших уровнях отдалённо, и ещё больше их перекрывало хихиканье Герды. Пацаны вовсю кривлялись, сбивая спесь с этой муштры.
— Ой-ой-ой, ты глянь! — Тихо да аккуратно корчил рожи Тяпкин, крутясь на месте.
—Рука по завершению фазы броска направлена в центр мешени, в центр!—Указывал Жора на деревянную мишень остриём ножа.
— Достал блядь, — Лаврик сплюнул в сторону. — Не размахивайте с боку, в центр мешени. — Так же дразнился Лёшка, идеально копируя начальство.
Инструктор что-то втирал, объяснял науку, а младшие вопросом задавались: вот нахера учиться тому, что и так умеешь? К примеру, Лаврик — он ровно в сердце гвоздодёр пустил и от пули отвернуться успел. Думаете, в ножички не сыграем? Ну просим, наблюдайте.
— Тя-япа! — Протяжно заворчал Георгий Николаевич.
И в тот же миг, со свистом от резкого размаха и бешеного вращения в полете, точно в центр мишени острием впился нож. Глухой удар стали о дерево поставил точку в тираде инструктора. Из-за спины Тяпы тут же выглянули остальные лица — пацаны ухмылялись Георгию Николаевичу, у которого от такой наглости и точности челюсть едва не отвисла. Во дела, наверняка пронеслось у него в голове.
Герда прыснула, глядя на ошарашенное лицо начальника. В этом коротком триумфе Тяпкина было столько же вызова, сколько и в ее собственном смехе. Они здесь были не учениками, а зверьми, которых пытались дрессировать, забыв, что зубы у них выросли задолго до этой школы. Тяпа обернулся к Ехидне, и в его взгляде на мгновение мелькнуло что-то мальчишеское, ищущее одобрения. Она лишь едва заметно кивнула, не привыкшая разбрасываться нежностями, но внутри потеплело.
***
— Соловей, Соловей! — Тяпа раскачивался, усевшись на узкую деревянную перекладину, и настырно звал инструктора, которому в этот момент было явно не до него. — Алексаныч! Бляха муха, Саныч!
Гончарова к тому времени уже преодолела канат. Ловко, по-кошачьи перемахнув на перекладину, она устроилась на другом краю. Сверху было лучше видно, как внизу, цепляясь за узлы, карабкается Кот.
— Че ты орешь то?! — возмутился наконец инструктор, задирая голову.
— Смотри где я! — хвастал Валентин, сияя от собственной дерзости.
— Молоток Тяпа! — бросил мужик короткую похвалу и тут же отвернулся к остальным пацанам, вдалбливая им азы выживания.
Тяпкин, довольный собой, снова завел свою любимую шарманку про желтого ангела.
— И тогда с потухшей ёлки, тихо спрыгнул ангел жёлтый... — начал он, мерно покачиваясь над бездной.
— И сказал маэстро бедный, «вы устали, вы больны», — подхватила Герда. Голоса их сливались, странно диссонируя с суровым фоном военного лагеря. — Говорят что вы в притонах, по ночам поёте танго...
Под звуки заезженной песни они смотрели друг на друга в упор, не отрываясь. Лыбились просто так, во весь рот, забыв про холод и вечный надзор. Странные, колючие чувства обвили воровские, как казалось, наглухо бездушные рёбра. Им обоим в этот миг было хоть бы хны на всё, что творится вокруг. Любовь, что ли... В их мире это слово звучало дико, но по-другому это щемящее тепло внутри не называлось.
Как только куплет закончился, Валя снова принялся за свое.
— Кот, Кот! Смари где я. Я и без рук могу! — Тяпа эффектно отпустил перекладину, скрестив ноги и балансируя лишь на честном слове.
— Слезайте, молодожёны! — зычно крикнул снизу Соловей, теряя терпение.
— Да не выёживайся! — огрызнулся другу Кот, продолжая свой подъем.
— Всё, я сказал слезайте! — рявкнул инструктор вновь.
—Не-а!—Одновременно одарилили инструктора улыбками Тяпа и Герда.
***
Отбой. Тяпа уже видел десятый сон, его тяжелое дыхание мерно заполняло палатку, а Герда всё мерила взглядом дырявый брезент над головой — не спалось. Еще помаялась минут пятнадцать, пытаясь выскрести из головы хоть какие-то мысли, но там было стерильно пусто. Горный ветер будто выдул из черепушки всё человеческое, оставив только гулкий, нудный звон. Видимо, от этой звенящей пустоты она среди ночи накинула шмотки и выплеснулась из палатки наружу — подымить.
На месте не стоялось. Зажав папироску меж пальцев, Герда по-блатному, сунув свободную руку в карман, пошла мерить шагами территорию. Махорка драла горло, дым медленно растворялся в морозном воздухе, пока самокрутка тлела, почти обжигая кожу. Тишина вокруг казалась фальшивой, натянутой до предела, как струна перед обрывом.
Внезапно из вязкой темени, со стороны хозпостроек, выплыл длинный, угловатый силуэт — то ли арматурина из земли торчит, то ли клён облезлый. В ночи смотрелось жутко, как ожившее привидение. Тень качнулась и начала ускоряться, обретая четкие контуры человека. В пустую голову ударила единственная здравая мысль: валить обратно. Да только поздно.
До входа в палатку оставалось всего несколько метров, когда тяжелая ладонь мертвой хваткой вцепилась в шиворот и с силой рванула назад. Гончарова едва не прикусила язык и, когда её рывком развернули лицом к лицу, разглядела рожу. Этот персонаж был здесь лишним, как нарыв на теле. Студер пожаловал, еп вашу мать...
— Слышь, блядь, руки убери нахер! –прохрипела Ехидна, пытаясь сбросить захват и чувствуя, как внутри всё сжимается в тугой узел.
— Да чё ты, не мороси, чё как дикая? — Студер оскалился, вплотную приблизив свое лицо к её, обнажая зубы в кривой, хищной усмешке.
— Я тебе чё, дождь, чтоб моросить?! Чё ты хочешь? — Герда всё-таки вырвала ворот из его пальцев, отшатываясь, но Студер резким, звериным выпадом снова сократил дистанцию.
Секунда — и заточка из заточенного черенка ложки прошлась тонким, неглубоким порезом по бледной шее Герды. Кожу обожгло ледяным огнем, по ключице потекло что-то густое и горячее.
— Да выёбываешься ты много. Пора бы на землю обратно, да? — он тихо, мерзко засмеялся ей в самое лицо, обдавая запахом гнили и старой злобы. — Или... под неё?
Еще одно резкое движение. Сзади на Студера навалилась чья-то тень, дергая его на себя. Заточка сорвалась, уходя глубже в плоть Герды, вгрызаясь в артерию. Брызнула багровая юшка, заливая воротник свитера. Оба парня сцепились и рухнули в грязь. У Герды затряслись руки, мир перед глазами качнулся и поплыл кровавыми кругами. Она обернулась на звук — и этот звук был страшнее самой смерти.
Лаврик орал. Это не был просто крик боли — это был звериный вой, перемешанный с отборным, захлебывающимся матом.
— Сука! Тварь! Гнида черножопая!-Лёша хрипел, выплевывая слова вместе с кровавой пеной, извиваясь под Студером. — Герда, блядь! Герда, беги, сука! Убью, гнида, на ремни порежу!
Плечо брата превратилось в бесформенное месиво. Пулевое в кашу перемешалось с рваными дырами от штыка, оторванные лоскуты плоти свисали лохмотьями, а в глубоких слоях мяса страшно белели жилы. Ехидна прижала ладонь к шее — пальцы мгновенно стали липкими, пульсирующими. Рассудок начал туманиться, но дикий ужас за брата держал её сознание на плаву.
Она из последних сил рванулась к ним, отпихивая Студера, которого уже месили выскочившие на крик пацаны. Тяжелые носы сапог со звоном впечатывались в ребра и почки Вовы, вминая его в промерзшую землю под аккомпанемент глухих ударов. Гончарова упала на колени рядом с Лавриком. Его из последних сил держал Кот.
— Лёша, живи, сука! Живи, я тебе сказала! — Герда сорвалась на дикий, истошный ор, переходящий в хрип. — Не смей слышишь?! Лёша, живи!
Глаза брата начали закатываться, он еще пытался что-то прорычать, но силы покидали его вместе с фонтанами крови, бьющими из разорванного плеча. Герда судорожно сорвала с себя телогрейку, пытаясь обмотать этот кровавый кошмар, зажать, остановить... А после, срывая с собственной перерезанной глотки георгиевский крест, прижала его к сердцу брата, пачкая его багровыми отпечатками.
На шум, разрывая ночь свистками, летели инструктора. Герда чувствовала, как мир вокруг гаснет, превращаясь в черную воронку. Голова стала невыносимо тяжелой, и она рухнула лицом вниз, чувствуя, как в последний момент её подхватывают дрожащие руки Тяпы.