Не лечи меня
На улице стоял колючий холод, горный ветер пробирал до самых костей, заставляя парней шмыгать носами. Металл автоматов на таком морозе буквально обжигал кожу, но для Герды это было привычным делом. В партизанском отряде её натаскали на совесть: там оружие собирали и в грязи, и на холоде, так что руки помнили каждое движение.
Лаврик закончил со своим стволом одним из первых. Он уже давно перебрался на сено к остальным пацанам и теперь, привалившись к тюкам, слушал, как Маэстро тихо перебирает струны гитары.
За деревянными столами работа еще шла. Тяпа, который раскидал и собрал свой автомат еще с первой группой, откровенно скучал. Чтобы хоть как-то развлечься, он начал доставать Кота: отвесил ему звонкий щелбан, получил в ответ, выдал снова... Эта карусель могла длиться до бесконечности, если бы Георгий Николаевич не подошел сзади и не взял Валентина за шкирку, как котенка.
— Чего ты?! — Тяпкин попытался вывернуться из хватки инструктора.
— Руки убрал! — отрезал Георгий Николаевич, оттаскивая его в сторону.
У Гончаровой в это время опять случился затык. Затворная рама — её самая нелюбимая деталь — никак не хотела вставать на место. Она то проваливалась, то Герда не могла её провернуть до конца, из-за чего рама просто не садилась на рельсы ствольной коробки и с глухим лязгом билась о задний вкладыш.
Принц, стоявший по соседству, чуть подвинулся к зеленоглазой и, мазнув взглядом по застрявшему железу, спросил:
— Че у тебя такое?
— Да опять эта затворина ублюдская, — выдохнула Герда, еще раз пытаясь задвинуть раму.
Принц глянул за её спину. Тяпа стоял неподалеку и, не мигая, смотрел прямо на них. Сергей уже давным-давно всё просёк. Самодовольно зыркнув на Тяпкина, он подошел к Герде со спины и накрыл её маленькие ладони своими, помогая направить металл.
— Смотри, так бери... — Принц придержал затвор указательным пальцем в выдвинутом положении. — И вот так...
Сергей уже хотел было провернуть казенник, но в этот момент Тяпкин едва не сбил его с ног. Валентин влетел между ними так резко, что Принцу пришлось отступить.
— Принц, ты че делаешь?! — возмутился Тяпа.
Он мгновенно занял то же положение, в котором только что стоял Сергей, закрывая Герду собой. Резким движением Тяпкин вытянул затвор, провернул его — и рама как родная зашла в пазы. Клац!
Тяпа улыбнулся Герде, которая замерла с удивленным выражением на худом лице. Затем он обернулся к Принцу. Лицо Сергея потемнело от гнева, смешанного с недоумением.
— Если бы ты затвор в казенник упёр, то металл бы наклеп и всё бы заклинило, — усмехнулся Валентин, едва приподняв уголок губы. Вальяжно развернувшись, он направился к сену.
— Молодец, Кот, — Георгий Николаевич продолжал обходить столы. Кот закончил первым из тех, кто еще возился. — Бабай, че возишься?
Герда закончила сразу после Принца. Она всё еще была под впечатлением от выходки Тяпы: неужели он теперь всегда будет так Серёгу от неё отстёгивать? Девчонка обернулась и посмотрела на Валентина — тот уже устроился между Лавриком и Маэстро. Брат хитро улыбнулся ей, так как сразу понял, в чем дело, а Тяпа поймал её взгляд, помахал рукой и подмигнул.
***
Лыжи, тема весёлая. Герда с Лавриком обожали гонять на них в Костроме, когда выпадал снег, а наваливало его там всегда мама не горюй! Правда, здесь, в горах, всё было иначе: крутые склоны, коварные бугры, зацепишься краем — костей не соберешь. Но это было чуть ли не единственное развлечение, которое возвращало их в детство. Хотя какие они дети? Беспризорные души, которые снаружи казались колючими и мертвыми, а на деле были самыми светлыми. Просто жизнь сначала растоптала их без всякого сожаления, а война окончательно добила, стерев в мелкий, разлетевшийся по ветру порох.
Занятие никак не начиналось. Все стояли на холоде и слушали монотонные приговоры, которые уже конкретно всех заебли.
— Вам, говноедам, доверили такой инвентарь! — надрывался Виктор Иванович, расхаживая перед строем.
Герда, поправляя крепление, тихо шепнула брату:
— Блядь, как он достал, а...
Лёшка лишь коротко усмехнулся и приложил палец к губам — знак быть тише, чтобы инструктор не завел шарманку еще громче.
— О котором мы на первенстве Советского Союза даже мечтать не могли! — продолжал причитать Виктор Иванович, брызгая слюной на морозе. — А вы, сукины дети, за вторую неделю четвертую пару в щепки! Никаких лыж больше не увидите! «Ленин», нержавейка окантованная, с кандахарами, с креплениями последней модели... Да будь моя воля, я бы вас всех к стенке за эти лыжи поставил!
— Перетопчешься, — глухо бросил Бабай, не отрываясь от ботинок.
Виктор Иванович осекся, лицо его моментально пошло пятнами.
— Что ты сказал?!
— Что слышал! — Бабай выпрямился и подхватил палки, глядя инструктору прямо в глаза. — Мало вы в тридцать седьмом к стенке ставили?
Инструктор изобразил на лице подобие насмешки, хотя в глазах мелькнула тень.
— Да ты-то откуда про тридцать седьмой выкопал?
— А я что, с облака упал? Или через жопу на свет вылез? — в голосе Бабая не было ни пафоса, ни страха. Только густая, застарелая обида и какое-то брезгливое отвращение.
В строю повисла тяжелая тишина. Каждый из них знал, о чем речь. В те годы у властей ласты развязались конкретно: гребли всех подряд, без разбора. Кого в земельный отдел, кого за решетку, кого на каменоломни в ГУЛАГи да Севвостлаги... Поебень Рахманинова, короче говоря, если называть вещи своими словами. И эти «светлые души» в ватниках были прямым результатом той самой мясорубки.
— Ты как со мной разговариваешь, сучёнок?! — Виктор Иванович, глядя на общую борзую ухмылку, сорвался и потянулся к кобуре.
Герда напряглась, вжав голову в плечи, но пацаны сработали мгновенно. Лаврик шустро заломил Витькину руку за спину, а Кот приставил острый конец лыжной палки прямо к его глотке.
— Слышь чё, Витя, ты пушку руками не трогай! — Кот чуть надавил палкой, заставляя инструктора задрать подбородок. — А то тебя тут найдут, только когда снег растает, ты понял?!
В ответ — тишина и судорожный вдох.
— Ты понял меня?! — рявкнул Костя.
— Угу, угу... — нервно закивал затылком Виктор Иванович.
Тяпа тем временем спокойно вытащил пистолет из его кожаной кобуры. Повертел в руках секунду, коротким движением выщелкнул магазин и зашвырнул его далеко в снежные завалы, под ошарашенный взгляд инструктора.
— От греха подальше, чтоб тебе в голову всякая херня не лезла. Держи, дядь Вить, — Тяпа с издевкой вложил уже бесполезный ствол обратно в руки Виктору Ивановичу. — Не теряй, а то сам у стенки окажешься. Давай лучше заниматься, дядь Вить.
После этих слов Кот убрал палку от артерии, а Лаврик брезгливо разжал хватку.
— Ты говори, что не так, ну мы ж не против, — подал голос Принц, поправляя шапку.
— Да ты не кипятись, Виктор Иваныч! Мы ж не нарочно их ломаем. Я вот, например, никак в поворот зайти не могу! — продолжал Окунь с широкой улыбкой под общий гул пацанов.
Виктор Иванович потер шею, боязно оглядывая обступивших его малолеток. Сделав короткий вдох, он попытался вернуться к делу.
— Ну хорошо... Давайте, все вместе попробуем войти в поворот. — Он развернулся и подхватил палки. — Агрессивно, за мной!
Но стоило ему отвернуться, как весь взвод разом стартанул наперегонки. Пацаны летели вниз по склону, весело хохоча и подрезая друг друга, даже не оборачиваясь на обалдевшего инструктора.
— Куда, куда?! Тьфу, ёп! — Инструктор зло сплюнул на снег, смотря в след малолеткам.
***
Через время. От лица Тяпы.
Небо затянуло свинцом, серая хмарь висела над лагерем, будто старое одеяло. Когда объявили перекур, народ повалил к курилке — кто за самосадом, кто просто кости размять. Я пристроился у обледенелого столба, натянул шапку поглубже и стал наблюдать.
Принц уже терся там. Вор со стажем, вечно при параде, даже в этих обносках. И рядом она — Герда. Маленькая, тонкая, как веточка вербы. Ватник на ней висел мешком, из-под ушанки выбивались темно-русые локоны— густые, длинные, до самых бедер волной шли. Она стояла, чуть склонив голову, и слушала, как Принц ей что-то в уши льет. На бледном лице веснушки горели, как золотые искорки, а глаза… темно-зеленые, глубокие, как лесная чаща, в которую страшно заглядывать. Она была такая… не отсюда. Будто её по ошибке в это пекло закинуло.
В груди у меня всё перекосило. Ревность — штука злая, хуже голода. Я к ней подойти боюсь, слова корявые из глотки не лезут, а этот соловьем заливается, сука.
Герда наконец затянулась последний раз, кивнула ему и пошла прочь, придерживая свои локоны рукой, чтоб ветром не трепало. Принц остался у курилки один. Стоит, лыбится, новую папиросу раскуривает. Довольный, гад.
Когда толпа рассосалась, я двинул к нему. Медленно так, вразвалочку.
— Слышь, Принц, разговор есть, — я встал прямо перед ним, перекрывая дорогу.
Тот глаза поднял, ухмылочку свою блатную нацепил.
— О, Тяпа. Чё, махорка кончилась? На, угощайся, не жалко.
— Оставь себе, — я шагнул вплотную, чтоб он мой псих чуял. — Ты, брателла, берега попутал. Я те один раз скажу, внятно: к Герде больше не суйся. Вообще.
Принц прищурился, сплюнул через щербину.
— Ты чё, Тяпа, рамсы не чувствуешь? Я с кем хочу, с тем и хожу и базар веду. Она со мной общается, ходит, тебе то че?
— А то, что если я тебя еще раз рядом с ней увижу — я тебя землю жрать заставлю. Понял масть? Не подходи к ней.
— А то чё? — Принц пошел на бычку, грудь выкатил. — Ты ей не кум и не сват. Она сама решит, с кем ей…
Договорить я ему не дал. Зарядил в челюсть так, что костяшки заныли. Принц отлетел в грязь, за губу схватился, глаза бешеные.
— Ты чё, припух?! — взревел он и кинулся на меня.
Мы сцепились. Он парень хваткий, воровская школа, но у меня внутри будто котел взорвался. Валились в жижу, хрипели, кулаки только мелькали. Он мне под дых, я ему — в ухо. Злость застилала глаза. Я его за грудки поймал и давай об землю прикладывать.
— Не лезь к ней! — хрипел я, вколачивая удары. — Понял, нет?!
Принц обмяк, юшка по лицу размазалась. Я его отпустил, поднялся, тяжело дыша. Ватник весь в грязи, руки дрожат.
— Еще раз увижу — на ремни порежу.— бросил я напоследок.
Я развернулся и ушел, не оглядываясь. В груди всё еще клокотало. Герда, маленькая моя, с этими своими веснушками и глазами колдовскими… Она про это никогда не узнает. Пусть думает, что мы с Принцем просто масть не поделили. Так спокойнее будет. А кулаки — заживут. Главное, чтоб он дорогу к ней забыл. Навсегда.
***
Отбой. От лица автора.
Тьма в бараке стояла такая, хоть ножом режь, только чье-то тяжелое сопение да шуршание мешков нарушали тишину. Тяпкин лежал, уставившись в балки потолка, и баюкал левую руку — сбитые костяшки горели огнем, напоминая о дневной заварухе.
Вдруг со стороны соседнего мешка послышался шорох. Гончарова поднялась, откинув за плечи тяжелые локоны, которые в сумраке казались почти черными. Она не шептала, а сказала сухо, по-деловому, как отрезала:
— Вставай, Тяпа. Выйти надо. Потолкуем.
Парень вздрогнул, но спорить не стал — с Ехидной это было бесполезно. Он накинул ватник прямо на исподнее, сунул ноги в сапоги и поплелся вслед за ней.
На улице мороз сразу вцепился в горло. Снег под ногами не скрипел, а стонал. Они отошли подальше от часовых, к поленнице, где ветер не так сильно стегал по лицу. Ехидна остановилась, повернулась к нему, и в свете луны ее впалые щеки и россыпь веснушек на носу показались какими-то призрачными.
— Ты на черта Принца так разделал, Тяпкин? — спросила она, не размениваясь на вступления. — У пацана морда в кашу, зубы на полке. Он же свой, вор. Ты за что его в грязь втаптывал?
Тяпа отвел глаза, разглядывая мутные сугробы.
— За дело. Гнилой он, лощится много. Не по масти базарил.
— Не лечи меня, — Гончарова шагнула ближе, и запах холодного табака от ее одежды ударил в нос. — Я ж видела, как ты у курилки на нас зыркал. Ты его из-за меня отпинал? Потому что он рядом стоял?
Тяпа сжал кулак, и резкая боль в содранной коже помогла не отвести взгляд.
— А если и так? Тебе-то что? Нравится, когда такие фраера около тебя хвостом метут?
— Да при чем тут нравится! — Ехидна всплеснула руками, и ее длинные волосы мазнули по шинели. — Ты ж его чуть не пришиб. Ополоумел совсем?
Тяпкин почувствовал, как внутри всё закипает — та самая душная, злая правда, которую он прятал за зубами. Он сделал шаг вперед, почти вплотную к ней.
— Да, ополоумел! — выплюнул он, и голос сорвался на хрип. — Потому что видеть не могу, как он к тебе лезет. Как ты с ним трешь... У меня в груди всё горит, когда ты на другого смотришь. Понимаешь ты, Гончарова, или нет?
Ехидна замерла. Ее темно-зеленые глаза, глубокие, как лесное болото, на мгновение расширились. Она явно не ждала такого напора.
— Я тебя люблю, — Тяпа выпалил это слово, как последний патрон в обойме. — Люблю так, что дышать тошно. И любого, кто к тебе сунется, я в землю вкатаю. Мне плевать — Принц он или черт лысый. Моя ты, поняла?
Герда резко отвернулась, пряча лицо в воротник шинели. Она не привыкла к таким словам, и сейчас Тяпа увидел, как покраснели ее уши, а сама она вдруг стала какой-то маленькой и растерянной. Она долго молчала, ковыряя носком сапога наст, а потом буркнула, не глядя на него:
— Дурак ты, Тяпкин. Чистый дурак... Руки вон все сбил, заживать неделю будут.
Она так и не сказала, что он ей тоже дорог, но то, как она тихонько привалилась плечом к его руке, стоило всех признаний на свете. Тяпа выдохнул, чувствуя, как морозный воздух наконец-то проникает в легкие. Кажется, пронесло. На этот раз — пронесло.
Ёбаный насос, вот это страсти тут.