нравится, понял?
Юбилейная пятая глава. Варите чаи, гоняйте самогон, глава будет долгой. Я сама вахуе.
День второй. Подъём в шесть утра.
Утро выдалось промозглым. Ребята снова потащились в душ, а после — в «харчевню». Это название приклеилось к столовой с подачи Герды — она окрестила её так сразу, как только увидела сегодняшнюю хавку.
— Что за ёбаный случай? — Ехидна брезгливо сморщилась и отшвырнула вилку в тарелку так, что та со звоном подпрыгнула.
В мисках дымилось серое варево, больше похожее на кошачью блевотину. Какая-то переваренная, но при этом липкая перловка, которую щедро залили вонючим маслом. Повар явно пытался скрыть кулинарный провал жиром, но вышло только хуже. Гончарова судорожно зажала рот рукой, пытаясь проглотить первую порцию. Она могла стерпеть еду, пережженную в угли или засыпанную солью, но это месиво было за гранью. Неужели их теперь постоянно будут держать впроголодь на такой херне?
— Герда, ешь. С голоду так лапти быстро сложишь, — Лаврик с трудом пропихнул в себя серый ком.
Гончарова заставила себя пересилить рвотный рефлекс. Скользкая от масла крупа шла тяжело, недоваренные зерна противно скрипели на зубах. Хотелось выблевать всё прямо на стол, но тело требовало сил. Она давилась, запивая кашу водой, чтобы не пошло обратно.
***
На холме детей выстроили в шеренгу. Поодаль серым пятном виднелся спортгородок: деревянные брусья, столы для сборки автоматов, канаты и мешки. Медик шел вдоль строя, сухо и монотонно чеканя одно и то же: «Руки». Маэстро уже получил приказ подстричь ногти, и вот очередь дошла до «четвёрки». Лаврик спокойно вытянул ладони, Ехидна с Тяпой — тоже, но Коту захотелось показать характер и мастерство в искусстве «выебонов».
— Руки, — бросил врач.
— На, ну... — Костя с наглым видом повертел кистями перед самым носом медика.
Тот даже бровью не повел, двинувшись дальше — к Студеру. Этот был из новых, из «пиздобратии», которую привезли недавно. Когда врач подошел к нему, Вова как бы невзначай, с вызовом, легонько ударил медика по дыхалке. Ответка прилетела мгновенно: тяжелая затрещина по загривку быстро осадила «авторитета».
— Тяпа, слышишь, — Герда едва заметно повернулась к Валентину и прошептала: — Это чё за чмырь?
Тяпа даже не повернул головы, лишь глаза его недобро блеснули.
— Вова Студер, — зло отрезал Валентин, и в голосе его прорезался металл. — Если выебываться начнёт — чтобы от меня, Лаврика или Кота ни на шаг не отходила. Поняла?
— Осмотр окончен. Больных и раненых нет. Трое отсутствуют, — отчитался врач, подойдя к руководству.
— Где остальные? — Вишневецкий резко обернулся к дяде Паше.
Тот молча указал подбородком на склон холма, где на холодном ветру белели три голые задницы.
— Склад ограбили, — пояснил Паша.
Шеренга пацанов взорвалась хохотом. Антон с Пашей лишь тяжело вздыхали. Становилось ясно: если не начать кормить это стадо нормально, склады будут трещать по швам каждый день.
— Что, вниз спускать будем? — Дядя Паша вопросительно глянул на Антона.
— Погоди пока... Откормим их сначала, — Вишневецкий криво усмехнулся.
— Обосранцы! — сплюнув в сторону, зычно крикнул наказанным дядя Паша.
***
На спортгородке вовсю мутузили мешки — шла отработка ударов. Брезент, туго набитый прелым сеном, отзывался на кулаки глухим, утробным «ух». В группе работали Тяпа, Ехидна, Бабай и Шкет.
— Давай резче! Ехидна, под шагом бей! — гаркал инструктор, чеканя шаги по утоптанной рыжей земле. — Во, во! Умница!
Герда вошла в кураж, выбивая из снаряда серую пыль короткими «двоечками». Худющая, доходящая Тяпе только до плеча, она била мешок быстро. В какой-то момент подошва сапога мазнула по камню, она качнулась и случайно ткнула Тяпу кулаком в плечо. Удар вышел несильный, так, вскользь задела.
— Так, это чё за нападение? — Тяпкин ухмыльнулся, карие глаза озорно блеснули.
Он бросил свой мешок и полез к ней, затевая шуточную борьбу. Герда, сияя искренней улыбкой, пыталась выскользнуть, но Тяпа резко подсел под неё, обхватил за бедра и в одно движение вскинул девчонку на плечо. Герда оказалась спиной вверх, беспомощно болтая ногами у него на груди и вися лицом к его лопаткам.
— Тяпа, ты чё творишь? А ну пусти, дурак! — Герда заливисто хохотала, пока он кружил её.
Её длинные темно-русые волосы волной рассыпались, закрывая ему обзор на поясницу.
— Ну чё, всё?! Акела промахнулся?! –Тяпа тоже смеялся, крепко удерживая её в таком положении.
— Так, а ну ка угомонились, влюблённые! — рявкнул инструктор, пряча ухмылку. — Тяпа, подружку свою на землю ставь и работу работай!
— Какие влюблённые?! Ты чё, дядь, мелешь! — запричитала Герда, когда Тяпа аккуратно спустил её на землю.
Она суетливо поправляла воротник, а на её худом веснушчатом лице проступило напускное возмущение. Темно-зеленые глаза подозрительно прищурились.
А вот Тяпа даже не подумал спорить. Он замер, глядя куда-то в сторону гор, и его щеки вдруг залил густой румянец. Он не огрызнулся на инструктора — просто стоял и ехидно лыбился.
— Чего ты лыбу давишь?–Спросила она тише.
— Да ничё... — Валентин резко шмыгнул носом и демонстративно отвернулся к своему мешку, пряча лицо. — Пошли мешки буцать, Герда.
Он начал колотить по брезенту с такой скоростью, будто хотел выбить из этого сена всю дурь разом.
***
От лица Гончаровой.
В курилке было по-своему уютно. Пацаны галдели, перебивая друг друга, пускали кольца едкого дыма в серое небо, которое едва не цеплялось за ржавый карниз. Маэстро, как всегда, не выпускал гитару из рук — весёлый он всё-таки пацан, легкий. Инструмент в его руках казался чем-то живым, единственной настоящей вещью в этом месте. И поет и плачет с нами.
Кот с Тяпой и Лавриком о чем-то спорили, но я не вслушивалась. Сидела, привалившись плечом к опоре, и думала о своем... о девичьем. Хотя откуда тут взяться девичьему? Всё об одном человеке мысли крутятся. О Тяпе.
Он в последнее время совсем другой стал. Теплый какой-то, настоящий. Постоянно рядом: то подсадит где, то на руки подхватит, будто я вешу не больше пуха. Может, дружба у него такая? Кто его знает. Только мне с ним... хорошо. Просто по-человечески спокойно. Общаемся недолго, а кажется, что всю жизнь. Да и красивый он, чего уж там, даже в этой облезлой казенной робе.
И ведь ревнует. Вон Принц, Серёга–нормальный же пацан, тоже вроде как катит ко мне, но мне на него ровно. Друг он, и всё тут. А Тяпа на него смотрит как на тварь какую-то, будто всю родословную его до седьмого колена проклял. Спросить бы прямо или самой догадаться? Боязно. Куда ж ты вляпалась, Герда Ильинична…
— Эй, — Принц легонько толкнул меня в плечо. — Чего грустная такая?
Я вздрогнула, выныривая из своих мыслей, и неохотно повернулась к нему.
— А? Да не, ничего. Задумалась просто.
Серёжа посмотрел на меня странно, тяжело. Будто собрался сказать что-то такое, от чего я либо ему по куполу дам, либо дара речи лишусь. Почувствовала это кожей. Но Тяпкин не дал ему и слова вымолвить. Он резко подался ко мне и за рукав телогрейки дернул–аккуратно, но так властно, что я даже не подумала сопротивляться.
— Герда... — Тяпа будто повод искал, глазами по сторонам шарил, притягивая меня к себе ближе. — Давай местами поменяемся? На тебя ж дождь капает с карниза, промокнешь.
Я и вверх-то глянуть не успела, а он уже заставил меня пересесть, втиснув между собой и Котом. И что это было? Просто не захотел, чтобы я с Принцем сидела? Или повод нашел, чтобы я к нему боком прижалась? В голове чехарда, разобраться бы во всем этом, когда смелости хватит.
Маэстро снова взял гитару. Брынькнул по струнам от балды, глянул на Тяпу, потом на всех остальных и понимающе ухмыльнулся. Весь отряд притих. Все знали, какая песня сейчас поплывет над лагерем.
— И тогда с потухшей ёлки тихо спрыгнул ангел жёлтый... — голос Тяпы звучал негромко, пронзая тишину и шелест дождя. — И сказал: «Маэстро бедный, вы устали, вы больны...»
За то время, что мы здесь кукуем, слова Вертинского въелись под кожу каждому. Сразу вспомнилось, как мама дома патефон ставила... Спать мне тогда этот голос не давал. Но о печальном лучше не думать, а то весь настрой себе испорчу. Тяпа пел и вдруг, будто невзначай, руку мне на шею закинул. Приобнял, к себе притянул. От него пошло такое живое, уверенное тепло, что сомнений не осталось. Ну всё, зуб даю — втюрился по самые уши.
***
От лица автора.
На следующий день лагерь снова выгнали в спортгородок. Небо затянуло серыми, тяжёлыми тучами, и солнце едва пробивалось сквозь них, не давая ни тепла, ни света. В горах было промозгло, а пацаны, зябко поводя плечами, облепили канаты. У Тяпкина день не заладился с самого подъёма — ну никак у него не получалось по ним карабкаться.
— Ну давай, Тяпа, почему все могут, один ты не можешь? Вон тощая эта смогла даже! — Георгий Николаевич уже не то что помогал, а почти умолял, подталкивая Валентина.
Он кивнул наверх, где на самой перекладине турника, с которой свисали канаты, по-хозяйски устроилась Герда. Она сидела там, свесив ноги вниз, и сверху наблюдала за всей этой вознёй своими болотными глазами.
Тяпа спрыгнул на утоптанную, серую землю. В его взгляде не было ярости, скорее та самая бычка, когда он упёрся рогами и не сдвинется с места, хоть убей.
— Да потому, Жора! — спокойно, но с явным гонором бросил он.
— Я тебе не Жора, сопляк! А Георгий Николаевич! — Инструктор резко отпустил его, начиная закипать.
— Сравнил жопу с пальцем. Ты посмотри на них, они привыкшие по стенам и окнам лазить, — Валентин равнодушно кивнул в сторону Герды. — А у меня специальность другая, щипач я! — В его голосе проскользнула едва заметная обида за своё ремесло.
— Специальность... — Георгий Николаевич выплюнул это слово, как горькую махорку. — Ты мне мозги не пудри, ты по убойной статье шёл!
— Это с Котом за компанию, — коротко отрезал Тяпа, даже не моргнув.
Инструктор снова зашёл со спины, приподнял его под мышки, пытаясь заставить ухватиться за грубую пеньку.
— Ну давай! Давай!
— Постой-ка!
— Ну что опять-то?! — разозлился старший, лицо его заметно покраснело от натуги и психа.
Тяпкин спрыгнул и вальяжно развернулся. Малолетки мгновенно почуяли неладное и облепили их плотным кольцом. Тяпа, чувствуя на себе взгляд Ехидны сверху, медленно вытащил из-за ремня кожаный чехол и начал размеренно постукивать им по ладони.
— Не твоё? — вкрадчиво спросил Тяпкин, глядя прямо в глаза Георгию Николаевичу.
— Это что? — Инструктор выпучил глаза, на секунду опешив, а потом резким движением вырвал документы из рук подопечного.
— Ксивота твоя, Георгий Николаевич, — Тяпа расплылся в ехидной, торжествующей улыбке. — Теперь досямкал, что такое щипач?!
Толпа вокруг взорвалась диким хохотом. Смех стоял такой, что, казалось, даже камни в горах задрожали. У Георгия Николаевича от ярости забегали глаза, и он начал яростно всех разгонять, пытаясь скрыть позор.
— А ну разошлись все! Сволота! Вы к мешку...
Ехидна там, наверху, коротко усмехнулась. Она продолжала сидеть на турнике, глядя на Тяпу с каким-то новым интересом. Валентин стоял среди общего шума абсолютно довольный собой, ловя её взгляд.
***
спустя месяц
Гончарова и Тяпкин сбилизись еще сильнее. Прям не разлей вода. И эта их дружба хоть как то помогала убежать по дальше от тоски что морила душу, царапая из неё все что людское осталось... А ещё эта дружба кое-как на время помогала забыться про неизвестность, самое страшное. В этом загоне их точно к чему то готовят, а к чему, пока никто не знает.
На обрыве было глухо, только огоньки самокруток изредка вспыхивали освещая лица брата и сестры. Лаврик курил в кулак, по взрослому, и искоса поглядывал на Ехидну. Та замерла, уставившись в пустоту, а её самокрутка почти дотлела до пальцев.
—Чего зашухарилась, Ехидна?–Лаврик легонько боднул её плечом.—Сидишь, будто на краже тебя повязали и к стенке шьют. Заканчивай мандражировать, не по масти тебе.
Герда медленно повернула к нему лицо. Под белым лунным светом в её уже натерпевшимся дряни личике, вдруг вновь как дежавю появилась девочка. Маленькая такая, милая-милая. Но взор девичьих зеленющих глаз будто лил слёзы из кислоты, которые могут разъесть метал, или чью-то жизнь...
—Жить я боюсь, Лёша....—Выдохнула она, и в этом честном имени «Лёша» было столько тоски, что у Лаврика сердце кольнуло.
Он сплюнул в сторону и пересел в плотную, обдав её запахом махорки.
—Жить всем стремно, мелкая. Только ты это брось. Ты хоть и Гончарова по паспорту, но порода то у тебя моя — Лавриненко. И нас так просто не сожрёшь. Пока я дышу, не одна падла к тебе не подберётся, поняла? Я за тебя любого в землю вкатаю.
Он приобнял её перекинув руку за шею, крепко так, по братски, и прижал лбом к своему плечу.
—Люблю я тебя, малявка. Ты у меня одна на всём свете. Так что не кисни, Ехидна, не давай страху себя жрать.
Герда шмыгнула носом, притихая. Лёша выждал минуту давая ей выдохнуть, а потом резко сменил тон на ехидный хитро прищурившись.
—Ладно, сопли вытираем,—Он подмигнул ей выдыхая дым.—Ты мне лучше другое раскидай... Че у тебя с Тяпой? Гляжу, он вокруг тебя всё круги нарезает, как кот за сметаной. Че, любовь что ли?
Герда от неожиданности поперхнулась дымом и резко отпрянула, мгновенно залившись краской.—Чего?! Совсем берега попутал, Лёшка?—Зашипела она, пряча глаза и отчаянно дергая край телогрейки.—Ничего у нас нет! Просто... ну, подсобил он пару раз по пацански! И вообще, не твои это дела, не лезь.
—Ой, да ладно тебе, «не лезь»,—Лаврик довольно заржал, снова пихая её в бок.—Смотри мне, Герда, а то Тяпе-то я быстро рога подпилю, если обидит. Вижу же–зацепило тебя! Аж голос дрогнул.
Лаврик только хотел открыть рот, что бы еще раз поддеть сестру, как из густой тени барака вынырнула сутулая фигура Тяпы. Он шел тихо, не спеша, засунув руки в карманы и остановился прям на против них, щурясь на огоньки их папирос.
—О, а вы чего кукуете тут?–Спокойно спросил Тяпкин глядя то на Лаврика то на Ехидну.–В казарме уже все десятый сон видят, один я как неприкаянный.
Герда, которая только-только начала отходить от разговора, в один миг вспыхнула как сухая солома. Она вскочила так резко, будто её током ударило, и начала судорожно обтряхивать штаны не зная куда деть глаза.
—Я... мне это...—Она запнулась, бросив на брата испепеляющий взгляд.—Всё, я спать, поздно уже.
Она даже не посмотрела на Тяпу, лишь боком проскочила мимо него
и пулей скрылась в казарме. Тяпкин проводил её недоуменным взглядом, постоял секунду, а потом молча присел на её место рядом с Лавриком.
—Че с ней, Лёх?—Спросил Валентин доставая из смятой пачки папиросу.—Будто я не я а засада мусоров. Шуганная какая-то сегодня сестрёнка твоя.
Лаврик усмехнулся глядя на тропу с которой уже испарилась Герда. Он протянул Тяпе свою самокрутку что бы тот подкурил.
—Да так... Накатило на неё. Жизнь, говорит, штука стрёмная. Девочка же, хоть и Ехидна, нервы сдали.
Они синхронно затянулись табаком, выпуская дым в тёмное небо. Лаврик помолчал, разглядывая профиль товарища, а потом негромко с тем же прищуром спросил:
—Слышь Тяп, а ты чего это вокруг неё крутишься постоянно? То подсобишь втихую, смотришь на неё будто она золотая. Ты мне зубы не заговаривай, я ж всё вижу. Говори давай, че у тебя к ней? Любовь что ли?
Тяпа поперхнулся дымом, закашлялся. Его обычно наглое и спокойное лицо вдруг как то странно перекосило. Он и хотел бы сострить, но слова стояли в горле. Он отвёл взгляд, начал интенсивно ковырять носком сапога землю, а уши пунцовыми стали даже в темноте.
—Ну... Это...—Тяпа выдавил кривую, смущённую усмешку, и шмыгнув носом наконец-то выдал:
—Ну да! Ну нравится она мне, и че? Нравится, понял?
Лаврик замер не ожидая такой честности, а Тяпа не глядя на него, быстро добавил:
—Ну только не ори об этом на всю Ивановскую. Она... Ну она не такая, как мы все. За неё и подохнуть не жалко, если че.
Лёшка долго смотрел на него, потом тяжело выдохнул и похлопал друга по плечу.
—Смотри мне, Тяпа. За неё я спрошу строже, чем за себя.