13
На следующий день в 18:50 Саша уже стоял у дверей студии. Он оставил телефон в машине — на этот раз это было не просто условие, а его собственная потребность. Он хотел видеть этот вечер своими глазами, а не через линзу камеры.
В зале было темно, горели только несколько ламп у зеркал, создавая длинные, глубокие тени. Аделина уже была там. Она разминалась в центре зала, на ней были те самые новые наколенники. Она лишь мельком кивнула ему, указывая на подоконник.
Саша сел, стараясь даже дышать тише. Он никогда не видел её такой — сосредоточенной до звона в ушах, отрешенной от всего мира.
— Эта программа называется «Осколки», — тихо сказала она, не глядя на него. — Я начала её писать в ту ночь, когда увидела те фото. Она о том, как больно собирать себя, когда кто-то другой разбил тебя ради красивой картинки.
Саша почувствовал, как сердце сжалось. Он был причиной этой боли, и сейчас ему предстояло увидеть её воплощение.
Аделина включила музыку. Это не был привычный качающий бит. Это была тяжелая, инструментальная мелодия с надрывным вокалом. Она начала двигаться.
Это не был просто танец. Это была исповедь. Каждое движение было резким, как удар, а затем плавно перетекало в бессильное падение на паркет. Она кружилась, и Саше казалось, что он видит, как из её души вылетают те самые осколки стекла. В какой-то момент она замерла, глядя прямо на него через зеркало, и в её взгляде было столько неприкрытой, живой боли, что Саше захотелось зажмуриться.
Она танцевала свою историю — их историю. Моменты смеха на кукинге превращались в ломаные жесты — в резкое отталкивание пустоты. Когда музыка стихла, Аделина осталась лежать на полу, тяжело и прерывисто дыша.
В зале повисла тяжелая тишина. Саша не хлопал. Это было бы неуместно. Он медленно встал с подоконника и подошел к ней, остановившись в паре шагов.
— Теперь ты видишь? — прошептала она, не поднимая головы. — Вот что осталось после твоего «шоу».
Саша опустился на колени рядом с ней.
— Я вижу, Адель. И я никогда не прощу себе, что стал автором этого танца. Я думал, что танцы — это просто техника и вайб. А это... это твоя кровь.
Он протянул руку, но замер, боясь коснуться. Аделина сама подняла взгляд. На её лице не было макияжа, только следы пота и дорожки от слез.
— Знаешь, почему я позвала тебя? — она вытерла лицо рукой. — Я хотела, чтобы ты понял: искренность нельзя сыграть. Её можно только прожить. Даже если это больно.
— Я понял, — тихо ответил Саша. — Я за эти две недели без стримов понял больше, чем за все годы в медиа. Жизнь — это не нарезка лучших моментов. Жизнь — это вот этот момент сейчас. Когда мне больно смотреть тебе в глаза, но я не могу отвернуться.
Аделина медленно села, обхватив колени руками.
— Чат до сих пор пишет мне. Спрашивают, простила ли я тебя. Требуют продолжения.
— А что хочешь ты? Не чат, не паблики. Ты.
Аделина долго молчала, глядя на свое отражение в зеркале.
— Я хочу снова научиться доверять, — наконец сказала она. — Но не «Парадеевичу». А Саше. Тому парню, который вчера принес мне наколенники под дождем. Тому, кто готов сидеть в тишине и смотреть на мои «осколки».
Саша осторожно накрыл её ладонь своей. В этот раз она не отстранилась.
— Я дам тебе столько времени, сколько нужно, — пообещал он. — Я буду приходить сюда каждый день. Буду смотреть, как ты танцуешь. Буду приносить кофе. И ни один человек в интернете не узнает об этом. Это будет только наше. По-настоящему.
Аделина посмотрела на их сплетенные руки. Стекло в её сердце всё еще было там, но края его начали тупиться.
— База хип-хопа, Саш... — вдруг слабо улыбнулась она. — Ты её так и не доучил. Придется начать с начала.
— С самого начала, — подтвердил он, чувствуя, как в груди впервые за долгое время становится тепло.
Этим вечером они вышли из студии вместе. В пабликах не появилось новых фото. В ТикТоке не было новых эдитов. Был только пустой паркет в зале, запах её духов и двое людей, которые решили, что реальность, даже самая сложная, стоит тысячи виртуальных лайков.
Их танец начался заново. Но теперь это был танец без сценария.