Контракт на интим🔞

И вдруг, сквозь шок и гнев, к нему подкралось что-то другое. Почти восхищение. Её наглость не знала границ. Она шантажировала его, Егора Кораблина, из-за телефона. Это было так глупо, так нелепо и так по-детски смело, что у него дрогнули уголки губ.
— белый айфон, — медленно повторил он.  — ухмыляясь. — сучка.
— знаю, — уверенно сказала Кэтс. — так что?... Один телефон мне или одна фотка твоей жене?
— Кэтс, ну ты же хорошая девочка, — голос Егора стал хриплым.
— плохая!
— а надо быть хорошей. Не нужно ничего скидывать. Тебе что, папуля не покупает?
— ну... хорошо. Можешь тогда машину купить. Я не против.
— Хорошо, хорошо, — сказал Егор. — Завтра куплю белый последний, — тяжело вздохнул он. — но никому и ничего не скидывать. Ясно?
— да, да, — радостно сказала Кэтс. — приедешь ко мне? Я уж очень соскучилась, —  промурлыкала она в трубку.
Мужчина на несколько секунд замолчал.
Семья была внизу. Юля смотрела сериал. Алина болтала с кем-то в мессенджере. Всё было тихо, мирно, предсказуемо.
А где-то в городе, в элитной башне с видом на реку, его ждала девушка в помятом красном платье. Девушка, которая только что шантажировала его за айфон. Девушка, которая его хотела не так как жена, а страстно, непредсказуемо, необычно...
Он встал. Подошёл к окну. Выбор, который был на самом деле вовсе не выбором, а марионеточным танцем, куда она дергала ниточки, был сделан ещё в тот момент, когда она вошла в его кабинет.
— Приезжай прямо сейчас, — настаивала Катя, и в её тоне слышалась не просьба, а уверенное искушение.
— Не могу, Катя. Слишком поздно, — ответил Егор, и его голос звучал странно в его собственных ушах — с хрипотцой, но с попыткой сохранить дистанцию. Он флиртовал с пропастью, заглядывая в неё, но всё ещё цепляясь ногтями за край. — и не надо меня уламывать.
— Почему? — её голос стал капризным, игривым, но под этой игрой сквозила стальная воля. — Тебе не понравилось вчера? Или ты боишься, что на этот раз я тебя не отпущу?
Она уламывала. Настойчиво, без тени сомнения. И ему стало неловко. Не от её наглости, а от собственной слабости. Он водил её за собой, играл в кошки-мышки, а теперь мышь загнала кота в угол и тыкала его носом в миску с молоком.
Раздражение, желание и какая-то странная нежность сплелись в один тугой узел. Нужно было что-то сделать. Какое-то действие, которое перехватило бы инициативу, поставило бы точку в этом разговоре или... открыло дверь.
— Хватит, — сказал он резче, чем планировал. — Я закажу тебе цветов. Большой букет. Белые розы подойдут?
На другом конце провода наступила тишина. Он уже приготовился услышать насмешку или новый виток шантажа. Но вместо этого раздался смех. Лёгкий, искренний, почти детский.
— Правда? — спросила она, и в её голосе было чистое, немедленное удовольствие. — Белых? Обожаю белые розы.
Этот миг искренней радости от такого банального подарка сразил его наповал. Эта стерва, которая, казалось, привыкла к вниманию, к подношениям, к роскоши от богатого отца — обрадовалась простому букету. Её букету. От него. Это было так неожиданно, так... мило, что сердце у него ёкнуло с новой, опасной силой.
И эта нежность переломила хребет сопротивлению. Все барьеры, выстроенные из долга, страха и здравого смысла, рухнули под тяжестью одного простого желания — увидеть, как она будет радоваться этим цветам.
— Ладно, — сорвалось у него, голос стал низким, окончательным. — привезу сам. Скоро подъеду, жди.
Дорога к её дому в этот раз не казалась долгой. Он заехал в круглосуточный цветочный салон премиум-класса, где его узнали, и через десять минут у него на пассажирском сиденье лежал тяжёлый, пышный букет из сотни белых роз, упакованный в матовую чёрную бумагу. Иррационально дорогой и совершенно избыточный. Именно такой, какой нужен был ей.
Он снова стоял у её двери. Она открыла почти сразу, будто ждала за ней.
На ней был чёрный шёлковый халат, короткий, перехваченный в талии поясом. Ткань была такой тонкой, что в свете прихожей угадывался каждый изгиб тела. Под халатом не было ничего. Чётко читался силуэт, третий размер груди, выраженное декольте, которое халат лишь подчёркивал, а не скрывал. Её волосы были слегка влажными, лицо без макияжа — и от этого она казалась моложе и уязвимее, но во взгляде горел тот же вызов.

Она не сказала ни слова. Просто встала на цыпочки и поцеловала его. Коротко, влажно, губами, пахнущими чем-то фруктовым. Потом взглянула на букет в его руках, и её лицо озарила та самая радость, которую он хотел увидеть. Искренняя, почти жадная.
— ой, какие! — она прижала букет к лицу, закрыв глаза. — Пахнут... тобой.
Он вошёл, снял обувь. Она поставила цветы в огромную вазу на кухонном острове, возилась с ними, что-то напевая. Он стоял и смотрел, чувствуя абсурдность ситуации: он, Егор Кораблин, в полночь наблюдает, как полураздетая девушка, только что шантажировавшая его, ставит в воду подаренные им розы, когда его самого ждут дома... семья, жена...
— есть что выпить? — спросил он, чтобы разрядить тишину.
— виски? У меня есть неплохой односолодовый, — предложила она, оглянувшись.
— идеально. Давай.
Он сел на барный стул у кухонного острова. Она достала бутылку, налила ему в бокал, себе — чуть-чуть. Потом подошла к нему. Поставила свой бокал. Одной рукой собрала свои влажные волосы, закинула их на одно плечо, обнажив шею. Взгляд её стал прищуренным, томным.
— ты знаешь, зачем я собрала волосы? — прошептала она. — чтобы не мешались.
И не дожидаясь ответа, она села к нему на колени, спиной к столешнице. Её шёлковый халат распахнулся. Она не стала медлить, не стала играть в долгие прелюдии. Её пальцы быстро и ловко расстегнули его ширинку, освободив его уже напряжённое желание. Она посмотдела ему прямо в глаза, улыбнулась той самой улыбкой, обещающей тайну, и опустила голову.
Он ахнул, его рука инстинктивно вцепилась в её волосы, не чтобы управлять, а чтобы держаться, как за якорь в водовороте ощущений. Она делала это с таким откровенным наслаждением, с таким мастерством и полной отдачей, что у него потемнело в глазах. Это не было услугой. Это была власть над ним в одно мгновение.
Потом она подняла голову, вытерла губы тыльной стороной ладони и поцеловала его. Поцелуй был солёным, интимным, стирающим последние границы.
— Спальня, — просто сказала она, слезая с него и беря его за руку.
Он позволил вести себя. В спальне было темно, светили только огни города за окном. Она стянула с него пиджак, рубашку, помогая, когда пуговицы не поддавались. Его вещи падали на пол, смешиваясь с её шёлковым халатом.
В кровати, на этих простынях, где вчера она спала одна, теперь было двое. Его мир сузился до тёмной комнаты, до запаха её кожи, роз из гостиной и своего же виски. В такте их движений не было ни нежности, ни сожаления — только давно назревший голод и его утоление.
В самые жаркие моменты, когда контроль окончательно испарился, у него сорвалось с губ новое имя, ласкательное, интимное, родившееся здесь и сейчас:
— Кэтс...
Она, запрокинув голову, застонала в ответ, обвивая его ногами:
—Мой... Папочка...
Эти слова, такие чужие, такие запретные, ударили в него с новой силой, смешав в коктейле отцовство, власть и полную, тотальную потерю себя. И в этот миг, в этой тёплой тьме, это было единственным, что имело значение.
Когда всё закончилось, они лежали молча. Он чувствовал, как её сердце бьётся у него под рукой. За окном плыли огни Москвы, его города. Но здесь, в этой чужой квартире, на этой кровати, он пересёк ту самую черту. Обратной дороги не было.
Он знал это. И, глядя в потолок, чувствовал не ужас, а странное, пустое облегчение. Игра была окончена. Война проиграна. И он даже не мог сказать, кто вышел из неё победителем.
Он уехал глубокой ночью, когда её дыхание стало ровным и тяжёлым, а ресницы, лишённые туши, лежали тёмными полумесяцами на щеках. Выскользнул из-под одеяла, оделся в темноте, ориентируясь на свет из окна. Его движения были крадущимися, как у вора, хотя он не брал ничего, кроме своего измятого пиджака и пустоты внутри, которую оставила эта ночь. Кольцо. Он снял его почти рефлекторно, ещё в гостиной, перед тем как войти в её спальню. Положил на тумбочку у двери. Потом забыл.
Дорога домой была размытой полосой света фонарей. Он въехал в ворота загородного дома, припарковался не у гаража, а чуть в стороне, заглушил мотор и сидел несколько минут, глядя на тёмные окна спальни.