Глава 3 Умерла?
Нет-нет-нет-нет-нет, ира, нет, пожалуйста, нет. Я живая, пожалуйста, ира, пожалуйста, нет. Сон? Воспоминание? Прошлое? Будущее? Лиза не знает, она знает только, что нельзя, этого точно нельзя допустить. Как — непонятно. Она как будто неживая и как будто живая и слышит всё время: — Люблю тебя, слышишь? Лиза, со мной, останься со мной, пожалуйста, будь со мной. Не могу, не хочу тебя терять, лиза, со мной, — тащит её куда-то всё время этот голос, тащит, не даёт никуда уйти, прерывается ненадолго и снова, — Не уходи, не уходи, пожалуйста, ты не можешь, не надо, живи, прошу тебя.
Голос монотонный, но слушать его лизе приятно, как приятна монотонность шуршащего иркой моря. И аналогия лизы нравится. Она любит море. Уже почти ушла куда-то, довольно далеко, но ей любопытно и нравится голос. Решает вернуться и посмотреть. Оглядывается, идёт. Или бежит? А, может, просто перемещается из пространства в пространство и видит женщину, идущую по коридору за невысоким кругленьким человеком. Что-то неправильно в красивом лице женщины. Пока лиза пытается сообразить, что именно в нём не так, женщину подводят к двери. Она говорит: — Уйдите, — просит? Приказывает? А лиза узнаёт голос — тот же самый, что продолжает то отчаянно, то монотонно, то нежно звучать у неё в голове. Эта женщина зовёт её, сейчас, и она же подходит к каталке, срывает простыню с тела. Тело Лиза тоже узнаёт — это её тело, вон её старые шрамы, а тут что-то новенькое: маленькая дырочка под левой ключицей и огромная рваная рана на спине. Это тоже очень любопытно, и лиза подходит? Подлетает? Перемещается ближе — рассмотреть, интересно же. Женщина обнимает неживое тело, задирает голову, как будто изображает волка, и начинает страшно кричать. Лиза шарахается и вдруг понимает, в чем странность красивого лица: оно не изуродовано следами побоев. «Он умер, когда в первый раз её ударил». Ира? Налетает морской бриз, сдувает картинку, показывает новую: эта же женщина за столом в кабинете. Дома? Да, это дом. Их — этой женщины (ира?) и её, лизкин. Она сама заказывала этот стол, он удобный ужасно, и там встроенный сейф. Женщина заканчивает писать, ставит свою размашистую, знакомую, начальственную подпись и открывает как раз сейф. Лиза понимает, что сейчас будет, пытается подойти, отобрать эту страшную штуку в красивой руке. — Нет-нет-нет-нет-нет, ира, нет, пожалуйста, нет. Я живая, пожалуйста, ира, пожалуйста, нет. Ирина игоревна её не видит, не слышит. Решительно подносит пистолет к виску и нажимает курок. В голове у лизы взрывается «ира!», и картинку смывает морской волной — синей, цвета глаз Ирины игоревны. Лизу смывает вторая волна и крутит, несёт, кувыркая, всё ближе к голосу, который зовёт и зовёт неустанно. Морская вода заливает глаза, нос, рот, мешает дышать, видеть и думать. Лиза паникует — голос уже совсем рядом, вот он, прямо над правым ухом, а эта вода заливает ей всё. Глупо же утонуть сразу после смерти. Или не смерти? Не утонуть?
***
— Тише, спокойно, сейчас, моя хорошая, сейчас тебе помогут. Постарайся успокоиться, я с тобой, слышишь. Ты пришла в себя, ты вернулась, теперь всё будет хорошо. Лиза чувствует на щеке каплю, ещё одну, понимает, что женщина… ира, её ира, плачет, но голос спокойный, железная выдержка. Ей надо быть спокойной, чтобы успокоить лизу. Потом, истерики потом, радость, облегчение, усталость — всё потом. Сейчас маленькое, всё в трубках и бинтах, барахтается слабенько, напуганное, и его надо успокоить. Глаза кошачьи широко открыты, но зрачок мутный, невидящий. — Препараты, которые тебе дают, расслабляют и мышцы глаз, поэтому ты не видишь или видишь мутно. Слушай меня, слушай мой голос, — говорит, говорит, без конца объясняет, держит за руку, это лиза чувствует, как трогает пальцами лоб, вытирает с лизкиных щёк собственные слёзы.