Глава 2 Умерла
Ирина Игоревна идёт по коридору больницы, гулко стучат каблуки. Мелкая лиза ста пятидесяти пяти сантиметров росту всегда обожала ирины сто восемьдесят два на каблуках.
— Ты такая… такая…
— Какая я, котёнок? — усмехаясь. — Величественная, дыа. — Нравится?
— Безумно. Мой любимый рост!
— Да ладно, женщина-гренадёр. Мне твои сто пятьдесят пять гораздо больше нравятся. — Все-все сто пятьдесят пять? — тянется к ней, прижимается, гибкая, сильная, живая. — Все сто пятьдесят пять вместе и каждый из них в отдельности, — целует самодовольную улыбку, улыбаясь в ответ. Ей так легко Лизу обрадовать. Идёт по больничному коридору на самых высоких своих каблуках, до двух метров остаётся сантиметров пять, чеканит шаг, Железная Леди. — Мы сделали всё возможное, — Лев Соломонович, прекрасный хирург, известный хирург, талантливейший и прекраснейший из хирургов, лучший в столице. — Покажите мне её, — Лев Соломонович едва до плеча ей сейчас, грустные глаза, уставшие. Бился за девчонку несколько часов в операционной и проиграл. — Вам нужен покой и медицинская помощь. Не исключено сотрясение… Даже вероятно… — Я в норме. Покажите мне её. Только лиза смогла бы сейчас найти её привлекательной. Нормальных людей она пугает: Снежная Королева, Железная Леди. Нет эмоций на лице, на котором террорист-захватчик не оставил живого места. Нос сломан в двух местах. — На орлицу похожа, красивый нос, хищный, — лиза мягко трогает тонкими пальцами, от переносицы по спинке носа до самого кончика и по ноздре на щеку, к губам, где поцелуем её пальцы поймать и увидеть счастливую улыбку. Почти ничего не осталось от орлиного носа. Трещина нижней челюсти. — Ямочка твоя сводит меня с ума, — улыбается, ведёт пальцем от основания челюсти до ямочки на подбородке и целует, целует; весь путь пальца подтверждает губами, ямочку трогает языком — слишком длинным для человека, чуть шершавым, кошачьим немного. Множественные гематомы, глаз не видно — один полностью заплыл, и кровь из рассеченной брови залила, склеила ресницы. — Ты говоришь ужасно банальные вещи. — Но это правда! — и подпрыгивает возмущённо, трогает пальцами веки, гладит брови. — Они синие, как море, как огромный океан. Мой океан. Два. Два океана, и все мои! — Жадина. — Моё! Больше не скажет. Не тронет. Не задохнётся от восторга. — Покажите мне её, — не чувствует боли в разбитом лице: дала врачам им заняться, когда не удалось прорваться в операционную и пришлось просто ждать. Промыли раны, обработали переломы, зашили правую бровь и что-то на скуле, диагностировали трещину нижней челюсти слева, перелом пары рёбер. Он бил в основном по лицу, тело почти в порядке. «Он умер, когда в первый раз её ударил». Боль от побоев далёкая, как будто чужая, и от основной боли не отвлекает. От боли и чудовищного липкого страха. Никогда так не боялась, как в этом тихом больничном коридоре. Страх прошёл, когда изнуренный доктор вышел к ней и сказал про всё возможное. Всё прошло, осталась пустота — Ирина Игоревна потеряла сознание. Пока приводили в себя, суетились вокруг, маленькое тело увезли в морг. — Покажите мне её. Лев Соломонович ведёт её вниз, в подвал. Все, кто когда-либо учился в чем-либо медицинском, знают, что в подвале — переходы в другие корпуса и морг. Морг всегда или отдельно, или в подвале. Внутри Ирины игоревны бьется в истерике маленькая девочка. Никто никогда больше не скажет: — Моя маленькая девочка. — Ты про кого это? — Про тебя. — Во мне без малого семьдесят восемь. — А при чём тут рост? Разве двухметровая девочка не может быть маленькой? Идёт за доктором по гулкому коридору, стучит каблуками безапелляционно. Вот дверь, Лев Соломонович, талантливый, маленький, скорбный, толкает, пропускает Ирину игоревну вперёд. — Уйдите, — просит? Приказывает? Глупая, ненужная простыня, номерок на большом пальце маленькой ноги. — У тебя ножка меньше, чем моя рука. Какой у тебя размер? — Маленький. У меня всё маленькое, я потому что пробник человека, — и радуется, что рассмешила, ухмыляется довольно, слушая смех Ирины игоревны. Лев Соломонович делает шаг назад и остается в коридоре. Ирина игоревна делает шаг вперёд и закрывает за собой дверь. Простыня летит на пол, маленькое обнаженное, под левой ключицей небольшая дырочка — входное. Тянет на себя, обнимает. Длинные, тонкие, красивые пальцы — всегда безупречный маникюр — проваливаются в смертельную дыру. Пуля попала в ребро, отколола кусок и вместе с ним прорвала лёгкое, оторвала кусок лопаточной кости — выходное отверстие, как от разрывного. Порвало девчонку, несносную, дерзкую, резкую, невыносимую, маленькую и такую, как оказалось, необходимую. Ирина Игоревна крепко прижимает к себе маленькое тело и кричит. Кричит громко, отчаянно, безнадежно, осознанно, но неостановимо. Когда заканчивается дыхание, прерывается, набирает полную грудь воздуха и снова кричит. От безумной боли это не помогает, но почему-то так надо. Прибегает Лев Соломонович и ещё какие-то люди, что-то вкалывают в вену, отбирают пустое, уже холодное, тело, уводят, дают воды. Считается, что это должно успокоить, и кричать уже не получается, только тихо подвывать. Ирина Игоревна выполняет все требования: даёт руку, позволяет оторвать себя от тела, отвести, усадить, послушно пьёт. Лев Соломонович твердит про всё возможное, она не винит, она понимает. Соглашается, что ей нужна помощь, даёт обработать раны. Незаметно ощупывает кобуру под пиджаком — так и есть, куркумаев, сука, вытащил ствол. У неё есть ещё, дома. Усилием воли, нечеловеческим, невыносимым, прекращает вой, прячет боль внутрь, глубоко, как в колодец. Только маленькая бродяжка учуяла бы сейчас дикое нечеловеческое усилие, но она на каталке с биркой на пальце.
Спокойно заверяет Льва Соломоновича, что она в норме, отказывается от госпитализации, подписывает бумагу об отказе. Снова коридор, чеканит каблуками шаг, лизе бы понравилось, выходит на улицу, вдыхает полной грудью городской воздух, видит машину ОЭРО, идёт к ней нечеловеческим строевым шагом, заверяет Рокотова, что она в норме, требует отвезти в отдел. Рокотов подвоха не видит, в отделе куркумаев и Данцова, Сафронова и он сам — в отделе они надеются её как-то уберечь. Рокотов везёт в отдел уже труп, но вряд ли знает об этом.
***
Она сидит в кабинете долго и плодотворно. Так долго, что данцову на скорой увозят рожать, Куркумаев уже не понимает толком, кого спасать, измученный почти двухсуточным бдением Рокотов засыпает, а Сафроновой звонят из дома — опять мелкий что-то учудил. Ирина Игоревна спокойна. Она подбивает все дела, выключает компьютер, выходит из кабинета. Её шаги, как всегда, тверды и уверенны. Дежурный источает сочувствие, но Снежной Королеве его не надо. Она в норме. Сама садится за руль, нет слёз, она прекрасно владеет собой. Она в норме. Кружится голова, всё-таки сотрясение. Ей всё равно, но для окружающих это опасно. Выходит из машины, вызывает такси. В их квартире всё про лизу. Маленький диванчик у входа — диван ожидания. Она всегда валялась на нём, иногда читая, иногда просто так, ожидая иру с работы, чтобы прыгнуть с него на длинную шею, обдать морским бризом: — ира! — маленькие руки вокруг шеи, кошачьи глаза огромные, изломанные губы. Не прыгнет больше, не потянется на цыпочках. Ирина Игоревна швыряет ключи на диванчик, его навсегда отменяя. Сил всё меньше, хочется криком боль свою выкричать, но не поможет, поэтому дальше, направо в маленький коридор, там кабинет. Вместе с владом делали его удобным и красивым. Сегодня влад потеряет всех. В кабинете — сейф, очень хороший и грамотный сейф для оружия. В этом сейфе — наградной, красивый, ухоженный и вполне годится. Ирина Игоревна садится за ужасно удобный рабочий стол, трёт высокий красивый лоб — единственное более-менее живое место на избитом лице — достаёт лист бумаги из верхнего ящика. Перьевой Паркер у неё на столе на подставке, именной, коллекционный, лиза дарила. Трогает его строгими губами, без улыбок, без гримас, без эмоций. Пишет на чистом листе: «Без неё нет ничего. Лазутчикова.» Ставит подпись. Открывает второй ящик стола — там сейф для наградного. Он красив, ухожен, смазан, заряжен. Висок принимает прохладу ствола благодарно. Ирина Игоревна не размышляет ни секунды. Красивый длинный палец со всегда идеальным маникюром жмёт на курок, и с одной стороны головы образуется маленькая аккуратная дырочка, с другой — вылетает крупный кусок височной кости и мозг. На электронную почту куркумаеву приходит письмо: «Я убила себя сама. Найди ты, пацану не надо. Спасибо тебе за Пигалицу.»