Глава 4 Проникновение
Спит, просто спит. Дышит ровно, немного натужно, потому что лёгкое повреждено, но сама. Нет больше трубки интубационной в горле, только кислород — тонкая трубочка в нос. Не кома больше. Нет никого ближе — ни сейчас, ни вообще. Ирина игоревна сидит рядом, поправляет то одно, то другое — нервные длинные руки никак не успокоятся, им надо всё время убеждаться, что спит, что живая. Куркумаев приходил, говорил всякое, боялся спросить, прятал красные глаза. Весь осунулся, отощал, ссутулился даже. Тащил на себе весь Отдел, пока Ирина игоревна тащила лизу с того света.
Внезапно признался:
— А я видел, как ты её целовала в машине. Не хотел, прости. Ты лучше скажи, как она? Ирина игоревна измученная, уставшая. Вряд ли сейчас лучше куркумаева выглядит. У него хотя бы гипса на носу нет. К зеркалу даже не подходила. А Куркумаев смущённо хмыкнул и огорошил: — Ты только не ругайся. Мы же ставки делали… Ну, что это… Она же всё носилась со своей любовью. Ну, мы поспорили: сдашься ты или нет? Лазутчикова даже не удивилась — слишком уж долго она работала с этим контингентом. Чего же ещё от них ждать? — Черти! — сказала беззлобно и уточнила. — И много ставили? — Три зарплаты на Пичугу. Я и Данцова. Извини, я за неё был — уж очень она тебя обожала. Остальные на тебя ставили. — А Данцова почему на неё ставила? — Да хрен её знает. Сказала, женская интуиция, — куркумаев почесал нос и добавил. — Потом сказала, что Пигалица на неё едва взглянула. — Как же, едва взглянула! Даже сейчас, когда её, только её, невероятная и только что в себя пришедшая, и первым словом было: — ира! И потом, когда освободили от ИВЛ, когда уснула и снова проснулась, первое было: — ира! Всё равно ревнует, страшно ревнует к Данцовой, потому что именно после того, как увидела нику впервые, сказала: — А у вас тут принято самых в мире красивых женщин собирать? Песцов, хихикнув несолидно, спросил: — Что, и в эту влюбилась? Ответа Ирина Игоревна не слышала, видимо, жестом ответила Найдёныш. И Ирине Игоревне рассказывала потом наивно, какая данцова красивая. Лазутчиковой хотелось Данцову пристрелить, Нео спрятал бы тело и уничтожил улики. А ника, оказывается, с куркумаевым вошла в долю, что Найдёныш с их полковником… Сволочи. И сейчас Саша пожимает своими (косая сажень) плечами, говорит: — Она ж ведьма. Всегда всё знает. — Пришла в себя, саша. Спит. Просто спит, не в коме. И Александр Куркумаев, огроменный супермен, спецназовец «каска-черепная кость-снова черепная кость-каска», он сам про себя так говорил, всхлипывает по-детски и спрашивает, снова и снова спрашивает: — Правда, ир? Честно, ир? Живая, ир? — Жива Пичуга твоя, Куркумаев. Всё, домой иди, устала я. Жива, как разрешат, пущу к ней, дам поговорить. Пока слабенькая совсем, спит. Уходит от хлюпающего носом Куркумаева в палату. Встречает взгляд безумных кошачьих глаз. Не спит уже, смотрит. — ира!
У Ирины игоревны разбито всё лицо, она меньше всего хочет, чтобы Найдёныш на неё сейчас смотрела. Подходит, слышит: — ира! Я соскучилась ужасно! И ужасно тебя хочу!
Ирина игоревна смеётся, а из глаз снова капают слёзы:
— Ты едва живая, лиза! Какое тебе «хочу»?
— Ну, ведь живая же? — закашливается, слабо шевелит рукой, тянется к Ирине игоревне. — Ты измученная совсем. Из-за меня, да? Заставила тебя поволноваться, прости. Ирина Игоревна улыбается жалко, гладит девчонку, тычет губами, гипсом на носу задевает: — Глупая, глупая, какая же ты дурочка у меня совсем! Ну, какое «прости», ну, зачем ты… — плачет снова. Пытается успокоится, вытирает слёзы. — Спи. Тебе надо сил набираться. Девчонка храбрится, но слабенькая, совсем слабенькая ещё. Шепчет тихо: — Да, я посплю немного. А ты не уйдёшь? Вместо ответа длинные руки обвивают, гладят, ласкают маленькую, такую хрупкую сейчас, строгие губы целуют бледный лоб, нос, щёки, губы. Закрываются кошачьи глаза, засыпает маленькая девчонка. Ирина игоревна ложится рядом, места на кровати полно, Лиза почти ничего не занимает. Гладит голову, слушает дыхание. Вернулась. Счастье её, радость её, жизнь её вернулась. Смотрит в окно — темнеет. На крыше соседнего здания чётко виден силуэт кошки. Сидит, красивая, голова большая, круглая, цвет уже непонятен — сумерки. Любуется кошкой, пока та, потянувшись, не спрыгивает куда-то вниз. Только сейчас понимает Ирина Игоревна, что соседнее здание слишком далеко, и кошка должна быть размером не меньше человека, чтобы вот так её увидеть: — Спать, лазутчикова, спать. Ничего хорошего такие кошки не означают. Только галлюцинаций мне не хватает. Кладёт голову на подушку, поближе к лизе, трогает щёку губами, опять задевает гипсом. Девчонка даже во сне тянется к ней, бормочет неразборчиво. Не может повернуться, обнять, поэтому Ирина Игоревна сама двигается ещё ближе, закрывает глаза…
***
— Собой прикрыла, твою пулю схватила, жадная девчонка. Последнюю жизнь израсходовала, чтобы тебя, вот какое дело, спасти. Реакция лазутчиковой мгновенна: вскочила, руку к стулу, там кобура, пистолет в руку (отобрала у куркумаева, заставила вернуть), направить на источник звука, прикрыть собой маленькое спящее. Лиза обычно чутко спит, но сейчас слишком слаба, не проснулась. Только после всех этих манипуляций Ирина игоревна рассмотрела: открытое окно, на подоконнике на корточках силуэт. Судя по голосу — женщина. Странный выговор, как будто мурлыкающий, грассирующая «р»: — Эй, осторожно, мой нервный полковник. Эта штука может выстрелить — напугаешь котёнка. В палате темно, не разглядеть нарушителя. Чуть подаётся назад, не опуская оружия, второй рукой нащупывает выключатель. Надеется, что свет не разбудит лизу, и, к счастью, оказывается права. — А ты постарела, полковник. Горе и отсутствие сна никого не красят. личико твоё обработали на славу.
Ирина Игоревна не отвечает, она может, наконец, рассмотреть визави: сидит на корточках, не шелохнулась. Мятые джинсы и футболка, почему-то босиком. Короткие русые волосы, широкая переносица, изломанные губы и удивительного чистого цвета фиолетовые глаза с… Да не может быть! Но так и есть: с вертикальным, как у лизы, зрачком. И вообще, есть сходство, как будто родственница. Выше ростом явно, мощнее, старше, но так же мышцы перекатываются под кожей, ухмыляется даже похоже. Да и проникновение в палату вполне в стиле лизы: как умудрилась открыть окно и пробраться снаружи, не издав ни звука? Разглядывают друг друга некоторое время молча. Женщина на подоконнике вытягивает вниз ногу, ставит на пол. — Ни шагу больше. Я буду стрелять. — Не надо бояться, мой храбрый полковник. Я не собираюсь причинять вред ни тебе, ни котёнку твоему. Наоборот, помочь хочу. Кровопотеря обширная, н-да? И кровь никакая не подходит, вот беда, — ухмыляется, как будто издевается, мурлычет, гипнотизируя. Когда успела поставить вторую ногу на пол? — А моя подойдёт, как думаешь, мой умный полковник? У меня немного есть для сестрёнки, могу поделиться. Кидает взгляд на дверь, прислушивается. Снова заглядывает лазутчиковой в глаза, мурлычет: — Ты подумай, полковник. Я загляну ещё. Завтра, например, — и просто выпрыгивает в окно. Четвёртый же этаж! Но почему-то Ирина игоревна уверена, что с женщиной ничего не случится. Почему ушла, становится понятно тут же. Ирина игоревна едва успела убрать оружие, как в палату заглянула дежурная медсестра: — У вас свет загорелся. Всё в порядке? — Нет. Сейчас я вызову бригаду, экспертов. Было проникновение, — Ирина Игоревна достаёт телефон, набирает куркумаева. Медсестра хлопает испуганными глазами: — Мимо поста никто не проходил. — Знаю. Проникли в окно. — Четвёртый же этаж! — охает медсестра, но лазутчикова её уже не слушает. — Куркумаев? Бери с собой Нео и срочно ко мне. Да, в больницу. К нам в палату забрались. На месте всё… Да, в порядке. Выезжайте, жду. Куркумаев с Нео работают удивительно бесшумно — стараются Найдёныша не разбудить. Разговаривают шёпотом. Решают выставить пост под окном и, на всякий случай, у двери. Хоть женщина и уверяла, что хочет помочь, но Ирина игоревна только-только получила свою лизу обратно и совершенно не намерена ею рисковать. Девчонка умудряется не проснуться, даже когда куркумаев с Нео проходят в палату. Застревают оба у кровати, разглядывают спящую девчонку, на лицах совершенно разных удивительно одинаковое выражение — умиление и тревога. — А она точно спит? — волнуется Нео. — Мимо неё же обычно мышь не проскочит. Как будто рассеивая сомнения, лиза шевелит во сне носом, принюхиваясь. Трубочки с кислородом ей мешают. Чуть вздрагивает здоровая рука, замирает. Выдыхают опять одинаково, с облегчением — спит. Ну, чисто папаши у колыбели. Тут же собираются, переходят к окну. Исследуют каждый миллиметр, собирают всё — если хоть что-то в базах есть, уже через пару часов лазутчикова получит исчерпывающую информацию.