В Тепле [AmeRus] [RusAme]

Россия чувствует, как два янтаря, прорываясь сквозь толстый лёд и оболочку из лжи и актерства, смотрят ему в покалеченную, беззащитную душу, чувствует дрожь в коленях и почти звериный страх, от которого вся его неискренность вскипает и испаряется, слишком пронизывающий взгляд у того, кто внезапно стал так близок.

Америка изучает его, ныряя всё дальше, сам того не зная, в незаживающие раны, заставляя русского холодеть изнутри. Американцу надоели эти глупые «всё нормально», брошенные на ветер, эти лживые «я в порядке» и эти постоянные попытки России уйти от темы его здоровья. Хоть это и неправильно, что он лезет ему в душу, так глубоко, как никогда и почти никто не лез, что он насильно вскрывает его тайны, но США не терпит больше его лжи и не собирается останавливаться.

Он пытается спасти тонущего, который сам же и прыгнул с обрыва.

***

Но жизнь не состоит из бесконечного падения. Ведь тьмы не бывает без света, мягкого как те тёплые моменты и слова, которые они делили вместе с горем.

***

— И я ему говорю, мол, иди поддержи её, она твоя дочь и мы тебя четыре месяца не видели, будь хорошим отцом! Ты бы видел его лицо! — Америка сделал самое карикатурно-удивленное выражение, которое русский когда-либо видел, часто прерываясь на смех, рассказывая самые разные истории из его детства.

У России дома была интересная атмосфера. Он с первого взгляда казался очень захламлённым, но если вглядеться во все эти как бы ненужные детали были друг с другом в какой-то странной ностальгической гармонии, потом Америка по тонким намекам, коротким вздохам при тёплых взглядах России на вещи в его доме, понял, что у каждой из них были эти запоминающиеся истории. И почему-то захотелось поделиться своими.

Россия смеялся до слёз, ставя чашку с чаем на маленький столик, второй рукой опираясь на Америку.

— Я тоже вспомнил одну с моим отцом. Он часто уезжал в командировки и мы оставались с его братом, хотя он и считался нашим братом в этой семье, потому что был с нами почти одного возраста, но на пять лет старше меня. — поняв, что он, кажется увлёкся с объяснениями непростых семейных связей между ним и старшим «братом», он тормознул и продолжил историю — В общем, в тот день он должен был приехать и мы решили приготовиться к этому: приготовить пирог, убраться и всё такое. И, короче, пока я шёл с магазина я решил подкормить собак и купил там два пакетика корма и высыпал его трём собакам, они добрые были, я знал. И, в общем, потом к ним присоединились еще пятеро и я сам не знаю, зачем, смотрел, как они ели и когда решил уходить, все восемь пошли за мной! — Америка прыснул, а Россия, жестикулируя, продолжил — Восемь собак! Ты не представляешь, я там от страха чуть не родил. Я пытался убежать, но они бежали за мной, а мне ведь тогда было двенадцать, я ещё орал как резанный и тут врезаюсь в папиного коллегу, дядю Монголию. А Папа с ним идёт и ты бы его видел! Представь, твой мелкий сын в страхе убегает от стаи собак и кричит!

— И что потом?

— Он их разогнал, они скулили, мне потом тоже здóрово влетело за то, что так его испугал. Но его лицо, господи, никогда не забуду! Сразу и страх за ребёнка и злость на тех, кто обидел, и попытка сдержаться перед знакомым, это надо было видеть! — Россия смешно изобразил смесь эмоций, которую описал и, прыснув, рассмеялся вместе с Америкой. — меня ещё после этого на улице, пока я не переехал, собачником называли и до сих пор в семье иногда

— Господи, Россия, умеешь же ты во всякую херню попадать! У тебя много таких историй?

— Это я тебе ещё про то, как я сигареты у отца украл не говорил и про то, как я через крышу гаража провалился, когда мы по ним лазали, я ещё однажды сжёг пельмени, пока они кипели, не спрашивай, и, — он чуть играючи улыбнулся и хмыкнул — моя любимая, когда меня машина сбила.

— Тебя сбивала машина?!

— Пиздец кстати ситуация тупая была, я спокойно иду по дороге и в меня — не со всей скорости, конечно! — врезается розовая волга, а там бабулька сидит, чуть инфаркт не схватила и как выскочит, хотела помочь. Слушай, ну вот когда я это так говорю, не так смешно становится, но я хохотал в своё время с этой истории. — он неловко улыбнулся, наблюдая недоуменно-взволнованно-смешную реакцию.

— Господи, ну и экстремальное у тебя прошлое. — американец только и успевал удивляться и бояться за своего друга, уже не надеясь на продолжение, но Россия, как ни в чем не бывало, рассказывал:

— Ну да. А у Казахстана, наверняка, вообще целый арсенал самой разной хрени, которая с ним случалась. Он вроде даже как-то стрелу в руку получил, пока с коня падал, хорошо, хоть не в голову, а он мог.

— Ну и детство у вас!

— Веселое?

— Опасное! Пожалуйста, не пытайся повторить такие трюки! — волнение американца перешло в легкий смех, который Россия тут же подхватил.

—А если повторю? — ожидание.

— А слабо не повторять? — хитрая улыбка.

Они рассмеялись, подумав, что эта тема подошла к концу. Америка предложил посмотреть какое-нибудь кино, Россия указал ему на ноутбук, мол: «поищи во Всемирной сети», и США послушно склонился над переносным компьютером. Россия вернулся с парой фисташкового цвета пледов и пошёл на кухню за какао.

Когда всё было приготовлено, они уселись смотреть вполне обычный фильм, разжевывающий своё повествование и не напрягающий ум, русский чуть пододвинулся к Америке, источая свой постоянный холод. Американец прижал его к себе, прихватывая за талию для удобства, и обнял его очень... не по-дружески романтично, сажая как принцессу на свои колени.

Он прижался лбом к шее русского, до крайности прозрачно намекая на обжигающе-горячее продолжение столь чудного вечера — а точнее секс — и пропустил руки под его кофту и штаны, стягивая раздражающие взгляд ткани. Россия удивленно глянул на него, замечая легкую дымку румянца на щеках Америки и, чуть ухмыльнувшись, помог снять с себя одежду, позволяя теплу накапливаться внизу живота и расползаться по телу тягучим возбуждением.

Теплая ладонь США повела по члену, чуть массируя головку, пока русский жался к его груди, желая так же ощутить голую кожу американца, вторая рука того, сжала его бусинку, заставив довольно промычать. Русский стянул с американца бордовый — какой же неприятный цвет — свитер и белую футболку под ним. Он любовался подтянутым торсом, пока не закатил рефлекторно глаза, когда ладонь американца провела по длине всего члена, размазывая предэякулят и толкнулась, начиная ему надрачивать, Россия гортанно промычал, немного прогибаясь. Сколько они уже не трахались? Две недели, да не может быть, чтобы он настолько сильно отвык! И всё-таки реакция тела говорила о другом, ведь Федерация не смог сдержать стона, когда его член пальцами сжали чуть по середине, а по животу провели так, что по всему телу прошлись мурашки. Америка чуть ускорил темп, выбивая из русского ещё один стон, он чуть затрясся и каждую мышцу прошибло напряжение.

— Не останавливайся! О Боже, о да! Да! Да! — русский выгнулся цепляясь за его плечи, чуть царапая короткими ногтями, громко застонал, оканчивая с почти незаметной хрипотцой и кончил ему в руку, ощущая, как волны удовольствия текут снизу и расширяются захватывая все тело, заставляя дрожать от сладкой неги

Он не успел придти в себя, почувствовав легкое давление сухих пальцев на губы и довольно знакомое: «смочи слюной», что он и сделал проводя языком по пальцам, чуть прикусывая, не успев отойти от оргазма, с нескрываемым вожделением смотря в мутные от похоти янтари. Вскоре пальцы оказались на заднице русского, чуть проталкиваясь внутрь, аккуратно входя с движением «ножницы» всё глубже пока Америка не счёл Россию достаточно растянутым и не вошёл аккуратно внутрь. Россия застонал от чувства заполненности и неприятного растяжения, часто задышав. Американец искал точку «X», попутно перекидывая одну ногу русского на другую сторону, возле своего бёдра, чтобы он был повёрнут к американцу лицом, а не боком. У русского был чуть приоткрыт рот и несильно подрагивали руки, немного напряжен живот, он полностью сел на член США, чувствуя как возбуждение поднимает его собственный и, опомнившись, кивнул, разрешая американцу двигаться внутри него. Тот чуть сменил направление и толкнулся, заставляя русского прогнуться и застонать

— С первой попытки! — американец хохотнул, в ответ получив лишь полуосознанный взгляд и ещё один гортанный стон.

Он начал толкаться в направлении простаты русского, чувствуя, что покраснел, когда пассив прижался к нему, не зная, куда себя деть и царапая ему спину, что-то шепча. Стенки хоть и были податливы, но все равно донельзя приятно сжимали его, выбивая стон удовольствия, заставляя чуть ускориться, под полукрик-полустон русского.

Шлепки, стоны, обрывки слов, мольбы об ускорении, хрипы. Льдинки тают от горящих янтарей, показывают все чувства, эмоции, ощущения. Они слились: русский весь сжался, выстанывая что-то совсем несвязное, теряясь, захлёбываясь в ощущениях, американец чувствует, что каждый мускул его тела сжался до предела и излился вместе с любимым — Любимым?! — пока они тонули в волнах удовольствия.

Любимым...

Так вот, какого это.

Любимый

Ну вот, в общем-то... Держите одну флаффную главу, таких будет довольно мало. Секс в каждой главе это очень круто, конечно. Но нужен ли он, как думаете? Или лучше без него?