В Тепле [AmeRus] [RusAme]

Он с радостью лез на деревья, зная, что сломает себе руку, если упадёт, бежал по полю навстречу горящему золотому солнцу, не боясь споткнуться и сгореть, плавал в реке, не чувствуя холода, без страха доставая с самого дна цветастые камешки: иногда как светлые сердолики: светящиеся красным и оранжевым, бордовые он не брал, ему не нравился этот цвет, но ему попадались иногда даже синие, как лазурь и полностью белые как жемчуга.

Он любил этот мир полностью, любил стихи Есенина и улыбаться и быть хорошим сыном, братом.

Он любил ворошить пальцами ковыль, распугивая кузнечиков, любил трели птиц и смотреть в окно, наблюдая за лениво плывущими через океан неба облаками, подгоняемыми ветром.

Сложно было найти человека, который бы знал и не любил его, его милую простоту, его озорную улыбку, голубые, светящиеся ярче солнца глаза, отливающие детским-голубым цветом, иногда глядящие с напускной серьезностью, словно светлые сапфиры.

Он по-настоящему любил своего отца — его вечного героя — и обожал своих младших братьев.

Россия любил жить.

***

— То есть ты влюбился в этого двуличного, вечно флиртующего со всеми бармена из того дорогущего клуба, как там его: «Елисей»?

— «Элизий», хотя «Елисей» теоретически правильнее. И не называй так Россию, ты не знаешь его.

— Как же тебя так угораздило? — риторический вопрос слетел с тонких губ брата. Длинные жилистые пальцы мягко постукивали по белой кружке с американо. Светло-медные с каплей зелёного глаза рассматривали немного растерянного американца. Поза закрыта, играет с пальцами рук, янтарные диски отчаянно пытаются глядеть не отрываясь на братца, с которому их хозяин пришёл за советом и утешением. Канада склонил голову в бок, ухмыльнувшись — Ну, поздравляю! Что планируешь делать дальше?

— Я не знаю! Мы пытались быть просто знакомыми, не сближаться, а потом как-то подружились и теперь... получилось так. — он увёл взгляд, всмотревшись в тонкую трещинку на темном кафеле, которым был отделан пол. — Ох, Канада, я не представляю, что мне теперь делать, это так странно, я так со школы не влюблялся! Со школы! Даже не с Универа! Это сколько лет прошло? Восемь?

— Да, я помню твою «любовь», ты был так влюблён в них, только вот приставал, а сам ничего не делал. Ты всегда любишь так крепко, что твоя любовь становится клеткой. — Канада прервался на чашку кофе, чуть повёл плечами, встречаясь взглядом с неприятно-удивленным Америкой, в ответ он поднял брови, будто говорил что-то совершенно очевидное. — Ты все время хочешь помочь, чтобы тебя любили так же сильно в ответ, но нужна ли вообще кому-либо такая «помощь», когда эта влюбленность заключается в зависимости человека от тебя, как жертвы, а ты — спасатель?

— Ты думаешь, что я беру роль спасателя в треугольнике Карпмана?

— Скорее всего, совершенно случайно, но да. Братюнь, ну что ты так смотришь, слишком грубо сказал? Просто указываю на правду, но если тебе неприятно, то могу перифразировать помягче. — он виновато нахмурился, медля, высматривая его реакцию, Америка покачал головой, тупо уставившись в стол, размышляя над тем, что он услышал.

— ... И как мне от этого избавиться? — на его лице залегла тень, он свёл пальцы рук и закусил губу. Психолог сочувствующе смотрел на него, думая скорее не о том, как ответить на вопрос, потому что знал, как на него ответить, а на причину такого желания измениться. Причину этого разговора.

— Запишись ко мне на приём, — пошутил Канада, замечая, как американец искренне усмехнулся, выжидающе посмотрев на психолога — А если серьёзно, то слушай. Ты ведь знаешь самое основное: жертва страдает, мол, всё плохо, ничего невозможно исправить, если бы, да кабы, например: «Ах, как всё плохо, у меня нет денег на этот месяц, во всем виновато правительство или экономика или мать с отцом!» Они же избегают ситуаций, в которых проблемы действительно можно решить, чтобы дать себе причину продолжить страдать и, ну, лениться делать что-либо в свою пользу. Есть преследователи или агрессоры, которые, с помощью жертвы, который самоутверждается за счёт жертвы, «доминируя» перед ней, на самом деле преследователь беззащитен, трепетен, и пытается компенсировать это, поэтому находит себе жертву, которая будет играть роль даже более слабого человека, чем преследователь. И, наконец, спасатели, они ведут себя так, как будто у них есть добропорядочность, эмпатия, желание придти на помощь, чтобы самоутвердиться за счёт, опять-таки, жертвы, хотя часто никто не ждёт и даже не нуждается в «помощи» спасателя. И, хм, вообще-то я думаю, что ты не слишком глубоко засел в этой роли, потому что ты часто искренне хочешь помочь, но всё равно, это чаще из-за того, что ты можешь чувствовать себя неполноценным и думаешь, что это твой долг — помочь кому-то. Хотя я не думаю, что глубоко внутри ты хочешь, чтобы жертва осталась жертвой, но ты все равно считаешь, что обязан ей помочь, однако у тебя это происходит само собой и постепенно тот, кого ты пытался «спасти» и заслужить их расположение, становятся от тебя зависимыми, это вредить и тебе, и им, так что... Слушай, ну тут тебе реально нужно ко мне записаться, это объяснять долго и не в такой обстановке. Несколько часов уйдёт, Мерика.

— Я понимаю, о чем ты говоришь. — он вздохнул и Канада его понимал, он понимал, что сложно слушать что-то подобное, понимая, что речь идёт о тебе, а ещё сложнее — принимая это. Канада видел эту гибкость своего брата и от чистого сердца как брат и психолог гордился им, а потому спокойно и ободряюще улыбнулся, потянувшись поворошить волосы своему братику. — Ну, Кан! Да ну что ты будешь делать, ты ведь знаешь, какие у меня вихры, я их не поправлю, ну Ка-а-ан

Канада рассмеялся, смотря на забавно хмурое лицо своего брата, Америка так изменился, до сих пор меняется очень быстро, но его очаровательная придурковатость остаётся всё той же. Интересно, будет ли он им, когда будет рассказывать ему о своей жизни, если запишется всё-таки на приём?

***

Россия ненавидел жить.

Ненавидел просыпаться в холодном поту, безбожно трясясь от разрывающей его душу боли и зверского ужаса. Он ненавидел его пустую квартиру, ненавидел вслушиваться в тишину, когда воспоминания так предательски гремели в голове детским смехом, мудрыми словами, любимыми сказками. Он ненавидел ходить каждый месяц к холодному могильному камню, на кладбище, где воздух был тяжелым, как целая жизнь, где он казался дальше, чем где бы то ни было.

Он не любил прощаться с людьми, особенно навсегда, когда они отращивались от него, как части его души. Он давал себе быть так близко, насколько это возможно, но именно потому что они прирастали к его сердцу, как цветы, пуская корни в его душу, радуя запахом, видом, присутствием, отрывались они болезненно, разрывая его на части.

Россия лежал на полу, в нем песком его тянула на дно усталость. Он так устал. Устал от всего этого, от людей устал, от того, что он звонит его родственникам сам и они прерывают его, говоря о постоянных делах, обещая перезвонить, обещания не выполняя. Он устал жить.

Он ненавидел жить.

***
Ребят, вы там как, нормально?

Оцените часть или типо того