глава десятая.
Прошла неделя. Меня выпустили. Повязку сняли, но легкая хромота и ноющая боль напоминали о моей глупости каждый раз, когда я делала лишний шаг. Я не работала. Не потому, что не могла, а потому, что не решалась. Моя уверенность в себе, та самая, что заставила меня пойти в тот тоннель, теперь хромала вместе со мной.
Галли не напоминал о случившемся. Он делал вид, что ничего не произошло. И это было хуже любой иронии. Он приносил еду, коротко кивал, уходил. Мы снова погрузились в тишину, но теперь она была другой — не зыбкой и напряженной, а тяжелой, как свинцовое одеяло. Мы оба понимали, что «план» не сработал. План можно было нарушить. Доверие, которое только начало прорастать, было вытоптано.
Сегодня утром я сидела на завалинке у своей хижины, глядя, как Галли с Минхо разгружает новый груз досок. Они переговаривались, их голоса доносились обрывками.
Вдруг Галли, переносивший тяжелую балку, споткнулся о торчащий из земли камень. Он не упал, удержал равновесие, но балка с грохотом выскользнула из его рук и угодила концом прямо в лужу от вчерашнего дождя.
Наступила секунда ошарашенной тишины. А потом Галли, не глядя ни на кого, с мертвой серьезностью произнес:
— Интересно. Кажется, я только что открыл новый, чрезвычайно эффективный способ полировки дерева. Грязевая шлифовка. Патентовать будем?
Минхо фыркнул. Кто-то из Бегунов сзади сдавленно кашлянул. А я... я почувствовала, как углы моих губ предательски дернулись.
Галли повернулся ко мне. В его зеленых глазах не было ни злости, ни укора. Только усталая, потерпевшая крушение ирония, обращенная в равной степени и на него самого, и на всю нашу безнадежную ситуацию.
— Что Искорка? — спросил он все с той же каменной серьезностью. — Критикуешь? Говори, что неэффективно? Может, у тебя есть чертеж усовершенствованного Гряземета?
Я не выдержала. Из моего горла вырвался смешок — сдавленный, хриплый, первый по-настоящему искренний звук за последние семь дней. Он прозвучал как хлопок.
Галли смотрел на меня, и по его лицу медленно, будто против его воли, поползла улыбка. Не та, насмешливая ухмылка, к которой я привыкла, а другая — уставшая, но настоящая.
— Вот видишь, — сказал он тише, уже только для меня. — И у меня получается быть креативным. Правда, результаты, как обычно, сомнительные.
Мы смотрели друг на друга через поляну, и эта нелепая, вовремя случившаяся глупость вдруг рассекла тяжесть между нами. Она не испарила ее, нет. Но сделала выносимой. Показала, что мы оба здесь — два идиота, один с покалеченной ногой, другой с испорченной балкой, — и мы все еще живы.
Вечером я нашла его у кухни. Он сидел на камне, чистил картошку тем же сосредоточенным видом, с каким ковал мечи.
— Привет, — сказала я, подходя и опираясь на посох.
— Привет, — он отложил нож. — Нога как?
— Ноет. Но я, кажется, придумала, как укрепить тот злополучный участок. Без разведок.
Он кивнул, глядя на огонь в горне.
— Я слушаю.
Я начала объяснять свою идею с распорками и сеткой. Он слушал, задавал вопросы, ворчал, но уже без прежней озлобленности. Это было деловое обсуждение. Работа.
Когда я закончила, он тяжело вздохнул.
— Звучит... разумно.
— Спасибо, — сказала я. Потом, собравшись с духом, добавила: — И... спасибо. За ту шутку утром.
Галли повернул голову, его лицо озарилось отблесками пламени.
— Кто-то же должен был первым сказать что-то не про стену и не про твою ногу.
Он встал, подошел ко мне. Мы стояли так близко, что я чувствовала исходящее от него тепло.
— Перемирие? — тихо спросил он. — Настоящее, на этот раз. Без планов. Просто... договор, что мы в одной упряжке.
— Договор, — выдохнула я.
Галли тяжело вздохнул и добавил.
— Я все равно буду бояться, Искорка, — признался он шепотом. — Всегда.
— Я знаю. Я тоже. Но бояться вместе... это уже не так одиноко.
Вместо ответа он просто открыл руки. Это был не порыв, а вопрос, приглашение. И я, переступив через остатки гордости и стыда, шагнула в них.
Его объятия были не такими, как я представляла — не сокрушающими и не властными. Они были... прочными. Как стена, что наконец-то стала не преградой, а укрытием. Я прижалась щекой к его грубой рубахе, слыша, как бьется его сердце — ровно и сильно. Он не прижимал меня с силой, просто обнял, положив подбородок мне на макушку, а его большая рука легла мне на спину, согревая ноющую лодыжку забытым теплом.
— Завтра, — сказал он тихо, — покажешь мне эти распорки. С самого утра.
— С самого утра, — кивнула я.
Он повернулся и ушел, а я осталась стоять, все еще чувствуя на плечах тепло его рук. Наше перемирие больше не было чертежом на бумаге. Оно стало на ощупь прочным, как его объятия. И от этого в груди затеплилось что-то новое. Не искра, а медленный, уверенный жар. Как от хорошего костра, который наконец-то разожгли после долгой холодной ночи.
тгк: yours Alia🫂