глава одиннадцатая.
На следующее утро я проснулась от того, что в щели между стеной и ставнем бился упрямый луч солнца. Обычно я просыпалась от кошмаров, от ноющей боли, от тяжелого чувства вины, которое накатывало еще до того, как сознание полностью возвращалось. Но сегодня было иначе.
В памяти всплыло тепло его рук, тяжесть подбородка на макушке, запах дыма и металла, въевшийся в его рубаху. Я потянулась, и тело отозвалось привычной болью, но где-то глубоко в груди по-прежнему тлел тот самый жар — тихий и устойчивый.
«Завтра, с самого утра», — сказал он.
Я встала, опираясь на посох, и собралась быстрее обычного. Наш «договор» висел в воздухе хрупкой, но прочной нитью, и я не собиралась ее обрывать своей медлительностью.
Галли ждал меня у входа в Кузню. Он что-то чертил углем на плоском камне, но взгляд его был рассеянным. Увидев меня, он отшвырнул уголь, и его лицо не дрогнуло, но в глазах промелькнуло что-то вроде облегчения.
— Итак, — буркнул он вместо приветствия. — Показывай свои распорки. Только, ради всего святого, без полета фантазий. Мы строим укрепления, а не дворец для Строителей.
Я кивнула, развернула свой собственный, куда более детальный чертеж, и мы погрузились в работу. Вернее, в ее обсуждение. Это был странный танец — два упрямых быка, которые старались не бодаться. Он ворчал на «излишнюю сложность» моей сетки, я парировала вопросами о долговечности его «проверенных методов». Мы спорили, но это был спор не слепого с глухим, а двух инженеров, ищущих оптимальное решение. Он слушал. Внимательно, вдумчиво, временами сжимая переносицу, как будто от головной боли, но — слушал.
— Ладно, — наконец капитулировал он, указывая пальцем на один из узлов. — Здесь твоя правота есть. Но здесь, — он перевел палец, — моя балка выдержит втрое больше, чем твоя хитросплетенная решетка. Бери мои расчеты. Это не обсуждается.
И тон его голоса не оставлял сомнений. Это и впрямь было не обсуждением, а констатацией факта.
— Согласна, — сказала я, и он отчего-то фыркнул, будто ожидал большего сопротивления.
Мы провели так несколько часов. Солнце поднялось выше, заливая поляну жаром, и я, увлекшись, наступила на больную ногу. Резкая боль заставила меня вздрогнуть и схватиться за край верстака.
Галли замолк на полуслове. Он не бросился помогать, не спросил «как ты?». Он просто посмотрел на мою побелевшую костяшками руку, сжимающую дерево, и его взгляд стал жестче.
— Хватит на сегодня, — заявил он, откладывая инструменты. — Иди отдыхай.
— Я еще могу... — начала я по инерции.
— Я сказал, хватит, — он перебил меня, и в его голосе не было злости. Была сталь. Та самая, из которой он ковал свои лезвия. — Договор — это не только про работу. Это и про то, чтобы не доводить себя до изнеможения. Иди.
И я послушалась. Не потому, что испугалась, а потому, что в его приказе сквозила та самая забота, которую он так и не научился выражать иначе.
Вечером я сидела у костра, растирая ноющую лодыжку, когда он подошел и молча поставил передо мной на колоду деревянный предмет. Это была новая опора для посоха — не просто палка, а тщательно выточенная рукоять, идеально ложившаяся в ладонь, с выемками для пальцев. И на ней был выжжен простой, но четкий узор — не цветок и не завиток, а нечто, напоминающее схематичное изображение распорки.
— Чтобы не так скользила рука, — пробурчал он, глядя куда-то в сторону огня. — И... для равновесия.
Я взяла ее. Дерево было гладким, отполированным до бархатистости.
— Спасибо, — прошептала я. — Она... идеальна.
— Вранье, — он усмехнулся, но сел рядом, на землю, вытянув свои длинные ноги. — Ничего идеального я сделать не могу. Но... функциональна.
Мы молчали, глядя на пламя. Тишина снова была между нами, но сегодня она была другой. Не тяжелой, а мирной. Наполненной треском поленьев и мерным дыханием лагеря где-то позади.
— Мне тоже страшно, — вдруг сказала я, не глядя на него. — Не только за себя. Когда ты уходишь в тоннель. Каждый раз.
Галли не ответил сразу. Он взял с земли щепку и бросил ее в огонь.
— Я знаю, — наконец произнес он глухо. — Поэтому я всегда возвращаюсь.
Он повернул голову, и в отсветах костра его зеленые глаза были темными и бездонными.
— Это и есть наш договор, Искорка. Ты — не лезешь на рожон. Я — возвращаюсь. Договоренность?
Я почувствовала, как по щеке скатывается предательская слеза, и поспешно смахнула ее.
— Договоренность.
Он кивнул, и его большая, шершавая рука легла поверх моей на мгновение — короткое, обжигающее прикосновение, полное немых обещаний. Потом он встал и ушел, оставив меня греть руки у огня, с новой ручкой посоха в ладонях и с тем самым медленным, уверенным жаром внутри, который, казалось, наконец-то вытеснил остатки холода.
тгк: yours Alia🫂