- матовые окна.
#vsuga #слэш #драббл #g # ангст #философия #au
ссылка: https://ficbook.net/readfic/6325806
Описание: Юнги привык называть застрявший комок слёз, царапающий глотку никак иначе, нежели «приступом рвоты». Юнги привык называть Тэхёна «таблеткой от сердцебиения».
***
В его руках сборник стихов, какой-то потрепанный, словно тлеющий на ветру роман с загнутыми по краям винтажными листами и невообразимо мягкая, остающуюся в пределах его образа утонченность.
Яркий свет, идущий от включенных библиотечных ламп оседает на пыльных прогнивших полках; книгах, что пропитались остатками крепкого черного чая; встречает утренним бодрящим душем тех, кто невольно хмурится, открывая деревянную, оставшуюся ещё с прошлого столетия дверь. В этом светлом флёре, сизой пеленой обнимающим плечи уткнувшихся в книги людей, его кожа напоминает легкий оттенок речной гальки; на языке приторно-сладкий привкус какао. Эти густые, немного растрепанные волосы, по не-приевшемуся обыкновению кофейные, впитавшие в себя горечь со дна бело-фарфоровой чашки, переливаются вместе с кожей, запечатлевшей ясно-кремовый портрет ржавого, уходящего в небытие солнца.
Юнги подходит ближе, словно чувствуя, как непроизвольно, совершенно нехотя обжигается о горящие морковным пламенем глаза; это даже не успокаивающие, изредка переходящие на резкое сияние новогодние гирлянды или приятно-ароматические свечи - Ким поливает людей эфемерным бензином.
Он улыбается, и Юнги всего лишь на мгновение отвечаем ему тем же; словно тень радости наконец украшает его лицо, а затем пропадает вновь, увидев парящее за окном, но уже не греющее от слова «совсем» солнце. Юн сильнее сжимает в руках Жан Поля и цитаты, что ему уже не принадлежат; те уже как жизнь затоптались в мгновениях двадцатого века, в многоточиях и пробелах предложений, поставленных под вопрос «и» и никчемности Юнги.
- Опять он? - Тэ указывает на оставшуюся в руках Юнги книгу, и последнему не остается ничего, как только кивнуть. - Становишься похожим на одержимого.
- Нормально.
Вместо кричащего крамолой «я уже давно одержим», что душит его подобно петле и кровоточащими бензином тисками-проволоками. Возле читального круглого столика матовые окна, астигматизм жизни обоих и переплетение пальцев, когда Тэхён хватается за чужие, взятые до цветущей сакуры книги, а Юн не хочет отпускать - и нет, не книги.
Тэхён никогда не сидит по-нормальному, утыкаясь спиной в холодные стены рядом с запотевшими или по обыкновению грязными окнами меланхолии прочитанных романов и поджимая костлявые ледяные ноги к груди, пока книжка застывает в вспотевших смуглых ладонях. Ощущение, словно бумажные, распределенные по монохромным строчках жизни тушатся о его колени подобно дешевым вкусным-не-вкусным сигаретам; подобно упивающемуся чужим безразличием Юнги.
- Дай посмотрю, что он там пишет. Может, там что-то запрещенное?
Тэ улыбается, хватая вместе с книгой чужую ладонь, пальцы, запястье; сжавшееся в момент сердце начавшего дрожать Юнги. Мин снова чувствует себя никчемным, ненужным и «не таким», пока чужие пальцы остаются черным клеймом на белой, словно измазанной школьным мелом у темно-зеленой доски коже.
- Юнги, - голос у Тэхёна тяжелый, но совершенно бесцветный - плевый; Юнги задыхается нотками игристого вина в собственных лёгких. - Что в этом авторе такого хорошего?
А для Юнги не было хорошего или плохого; он просто видел матовые окна, безликие фильмы и черно-белую радугу, называя наше привычное «солнечно» сухим дождём; задавался вопросом, о существование которого не знал и сам. Тэхён казался ему успокоением; снотворным от многолетней, проросшей под рёбра бессонницы и таблеткой от сердцебиения.
- Не знаю, - Юн пожимает плечами, пока Тэхён всё ещё держит его холодные, напоминающие айсберг руки. - Он пишет про фиалки.
- Про фиалки? - Тэ по-доброму ухмыляется, пока его слова напоминают отравленные химикатами пули. - Что в них особенного?
Юнги одаривает его полуулыбкой сентября, напоминая самый настоящий синоним минора и пожимает плечами, пропитываясь симптомами накатившейся вокруг и внутри него рвоты.
***
Ночные фонари, напоминающие лишь клетки для когда-то провинившегося во всех смертных грехах солнечного света и натянутые к небу провода, что плетут паутину неизбежности; уходящие трамваи и такие же впору холодные ветры без-снежной зимы.
У Юнги в руках наполовину завядшая в цветочном магазине фиалка и такое же впору настроение, пока по венам синие-синие киты и осколки заброшенного зазеркалья; фиолетовый оттенок цветов бросается на исписанные различными темно-синими заметками запястья побоями неразделенной любви. Последняя же стоит рядом, держа в руках ярко-розовые, напоминающие детские смущенные щеки конфеты и всё ещё потерянно-растерянно улыбается после комплимента какой-то знакомой, чертовски вежливой третьекурсницы.
- Домой?
Тэхён всегда задает вопросы, на которые и сам прекрасно знает ответ; и сам не понимает, почему. Просто как-то совсем по-глупому смотрит на чужое, исписанное непонятными числами и темно-синими буквами запястье и пытается не вдыхать холодный, смешанный с каким-то сплином воздух.
Юн кивает, прижимая уже давно обреченный на смерть цветок к груди, надеясь согреть его оставшимся сердцебиением, но того не хватает даже на постепенно обмякающее в непроглядном, обволакивающем, словно сигаретным дымом, тумане тело; а капелла меланхолии, рефрен неслышной для других печали и предсмертное соло фиалки, поджимающей уже давно сгнившие корни в попытке убежать за шиворот глубоко-зеленого свитера незнакомца.
Эта остановка похожа на станцию орбитали, где в тщетной попытке уцелеть в атмосфере Земли сгорают метеориты. Мин чувствует себя бездыханной серой массой, хватаясь жалостливым, поломанным надвое взглядом за чужие слегка промокшие волосы с воздушными, словно зефирными завитками на концах и ярко-розовые конфеты, что крепко зажаты в длинных узловатых пальцах.
Юн подходит ближе, сокращая расстояние до минимума. У него под ногами заштрихованный нуаром город, а над головой опускающиеся на крыши домов чернила; в руках затухающая подобно слабой свече жизнь и дышащий из-за холода через раз Ким. У последнего морозная, неприятная на ощупь парка с оттенками гнусности, печали и осевшего на плечи тумана.
Юнги утыкается лбом в холодно-мерзкую ткань, надеясь услышать, как бьется чужое, всё ещё остающееся (остывающее) в груди сердце и пропитаться сквозь надетую на Тэхёне парку; смуглую, напоминающую о ярко-жарком лете кожу и обвитые крепким мицелием слепоты рёбра. Юн пьянеет; игристое вино подбирается к горлу, и он снова чувствует этот невыносимый, сравнимый с мукой приступ рвоты.
Юнги привык называть застрявший комок слёз, царапающий глотку никак иначе, нежели «приступом рвоты». Но от этого совсем не легче.
- Тебе плохо?
Тэхён любит проявлять дружескую заботу. Юнги уже даже не «ненавидит», чувствуя только обволакивающее язык вино и смешавшиеся с туманом тихие, почти сухие слёзы. Остановка теперь напоминает остывший, брошенный наполовину горький кофе; три ложки сахара, сливки и ещё немного сжигающих память воспоминаний из детства, но всё ещё г о р ь к о.
- Нет, - Юнги прижимается плотнее, чувствуя, как становятся влажными его спадающие на лоб выбеленные волосы. - Мне херово.
Мин ненавидит ругаться матом или говорить что-то, что никогда не проходило литературную цензуру. Но прямо сейчас, здесь - стоя на темной, одурманенной прохладой остановке и пропитываясь существом парня с розовыми конфетами - Юнги называет это состоянием.
Его руки замерзают, и он буквально не чувствует, как сжимает в руках дешевый горшок с умирающим, как и он, цветком; ледяной, покрасневший от посиневшего морозного воздуха нос ещё больше утыкается в чужую промокшую парку, и Юн впервые понимает, что ненавидит матовые окна. Окна-слезы закрывают ему вид даже на непонятного оттенка чужую куртку, и Юнги чувствует себя лишь завуалированной под человека эмоцией; чувством, что проросло внутри темно-фиолетовыми фиалками.
- Мне тоже. Насморк и кашель.
Тэхён не понимает Юнги, кладя холодную руку на его уже ставшие от осевшего, желавшего лечь на бессмертно-серый асфальт тумана влажные волосы; белый цвет мешается с бронзовой кожей. Юн ощущает проникающий внутрь нуар, отравляющие чернила и то самое, бушующее внутри игристое вино, смешанное с обнимающим плечи трансцендированием.
Тэ кашляет. На укутанной мраком и полотном темноты остановке наконец появляется последний трамвай, где какие-то рекламные надписи и ярко-желтый оттенок оставшегося на полароиде лета; половина мест свободна, другая и не существовала вовсе.
Юнги прижимает к груди уже умершую в горшке фиалку.
(к умершему себе)
***
Тускнеющий воздух пробирается в грудь, обволакивая бьющееся теперь слишком быстро укутанное в эдельвейсы сердце; молекулы пропитываются фиалками, приступами тошноты и привкусом латте; вдыхают Юнги и остаются линиями слов на опустившихся веках.
Юнги всё в том же автобусе; в пожелтевшем, словно измазанном янтарем свете и приглушенности размытой, стертой ластиком реальности за отражающими вывески пролетающих друг за другом кафе окнами. Всего лишь под спиртом, под «белыми пуговицами от сердцебиения». Он видит собственное, будто запечатленное в грязной, оставшейся в асфальте луже отражение и ненавидит ставшую в момент серую, какую-ту неестественную кожу.
Тэхён сжимает его холодную руку в своей - как всегда теплой - и широко-широко улыбается в ответную на немой, так и неозвученный вслух вопрос. Его силуэт размыт, будто нарисован не-пишущем черным маркером; сливается с пьянеющим светом и остаётся там, кажется, навсегда. Его шея пахнет густым разочарованием.
Юн повторяет номер трамвая, затем медленно (зачем-то) шепчет собственный номер телефона и прикрывает глаза, вдыхая знакомый запах мертвых, иссохшихся фиалок; самого себя. Перед глазами яркие вспышки. Тэхён улыбается снова; его рука холодная и теплая одновременно - именно так называют «отсутствие».
Он открывает глаза в приступе смерти за тридцать минут до того, как полицейские обводят его серое, лишенное рассветом тело на асфальте; сырой, плевый и рядом грязная-грязная лужа с лепестками почему-то именно темно-синих фиалок. Там разноцветно-серые дома отражаются кверху дном. Белый цвет вокруг в тон украшенной красной гуашью коже.
«... запах фиалки, который источают иногда разлагающиеся тела»
Жан-Поль Сартр