- aphelion.
#vsuga #слэш #ангст #фэнтези #философия #hurt/comfort #au #драббл
Описание: А ф е́ л и й — наиболее удаленная от Солнца точка орбиты вращающегося вокруг него тела.
!AU-Space, где Юнги — Плутон, а Тэхён — Солнце.
***
Сердце Тэхёна бьется отголосками пронизывающего насквозь жара внутри когда-то бывшей лишь серым, невзрачным и плюгавым куском материи звезды, что впитала в себя его янтарные краски солнечных волос; соломенных локонов, что словно излучают затаившийся в них яркий, согревающий свет и сладость медово-приторных оттенков у корней, пока шафрановые, смешанные с цветом груши глаза порой сжигают приближающиеся к нему метеориты.
Солнце — и есть отражение внутреннего мира Тэхёна, его страхов, невыполнимых мечтаний и пшеничных переживаний; иногда, просто-напросто пытаясь согреть кого-то, он сжигает их, как когда-то сжег собственную душу, сигаретными остатками развеивая эфемерный пепел, что лишь повисает в страдающей от обыденности невесомости, пока не уходит в небытие — черное, съедающее всё без разбора «ничего» появляющихся словно из ниоткуда дыр.
Здесь, в космосе, нет плохого и хорошего, дорогого и ничего не стоящего; есть только смотрящее на соседние планеты и пытающееся дотянуться до них теплом локон своего хозяина Солнце, что и есть — бьющееся зашкаливающей температурой Цельсия сердце поселившегося когда-то на пустующей плевой материи Тэхёна.
И сейчас, сидя в середине своих владений, Тэхён вновь листает созданную из жара и пепла сожженных метеоритов книгу, где его единственные друзья — персонажи вселенной, которой и не существует вовсе; выдумана по оставшимся в пепле воспоминаниям метеоритов, которые, словно земные пчёлы, хотели лишь подобраться к самому лакомому, горящему медовой приторностью и оттенками спелых, сочных, оставшихся где-то на Земле груш куску.
Но Солнце не знает Земли, смотря лишь на порой улыбающийся ему Меркурий, где, встречая пришедшую в гости Венеру, неаккуратно, но, определенно, с надеждой красит свою жизнь в ярко-космический Хосок. Потому что на Венере, подобно маленькому безобидную, не решающемуся куда-то влезть котенку живёт такой же впору миниатюрный и пушистый, напоминающий полностью свою планету Чимин.
Но несмотря на то, что всё крутится вокруг него, Солнце всё ещё одиноко.
Тэ снова листает книгу, где одна за другой появляются всё новые истории из пепла умирающих, но оставляющих в космосе собственные, напоминающие черно-белый альбом воспоминания метеоритов, складывающихся в буквы на горящих солнечным светом страницах, где остаются навсегда. Все эти истории — словно эпитафии на главной, одновременно дающей жизнь и забирающей её, надгробной космической плите.
Тэхён сто тысяч световых лет читал истории про Венеру и порой показывающийся ему на глаза Меркурий, нежно обнимающий Чимина с бело-фарфоровой кожей; про зараженную неизвестной болезнью Землю, чьи плачи порой доносились до зажимающего уши Тэ, пытающегося уснуть и заглушить ту боль в становившемся ещё горячее сердце; но прямо сейчас, открывая новые, ещё отдающие жаром и сожженной жизнью страницы, Солнце впервые знакомится с Плутоном.
И если Тэхён хоть как-то чувствовал находящийся где-то вдали Юпитер и такой же впору Нептун, что с враждой целился на ничего не сделавший, но просто, без всяких причин раздражающий его Марс, то Плутон — это что-то эфемерное, не сшитое золотистыми нитями той самой, идущей из сердца Тэ теплоты; то, что не тронуто Солнцем и его янтарными оттенками жизни, которую так легко дать и по ошибке, одной лишь непредсказуемой оплошности забрать обратно.
Плутон — закрытая для Солнца дверь, находящаяся где-то в ледяных, покрытых льдом и сыростью участках согревающегося его соломенными локонами замка. Спустя столько лет, когда Тэ больше не напоминает потерявшегося в пустыни мальчика, что буквально впитал оттенки сухого золотистого песка в собственные глаза, он наконец находит что-то новое.
Новое, что уже через некоторое время становится давно потерянным и родным старым. Тэхён снова и снова перечитывает уже запятнавшиеся угольной краской страницы вырисованной пеплом чей-то жизни историю о потерянном, оставшемся в полном одиночестве Плутоне, что скучает по находящемуся словно в небытие Солнцу, которое никогда не узнает о его существовании; Солнце, которое, несмотря на крутящиеся вокруг него планеты, всё ещё чувствует себя не менее одиноким, чем стоящий вдалеке ото всех и порой заливающийся в собственных слезах Плутон.
С тех самых пор Солнце больше не сжигает приходящие неизвестно откуда метеориты, со всей существующей внутри теплотой и зародившейся любовью к неизвестности посылая те самые бездушные на вид летящие серые камни к затерянной среди величины космоса планете; пока последняя словно рассказывает этим каменным патрулям свою историю, что блещет волнами безысходности и красками истинной, просочившейся в самое, запрятанное в ядре планеты, сердце грусти.
Тэ — парень с золотыми волосами и таким же впору сердцем, что согревает целую звезду, опаляя жаром собственных соседей; его смуглая, впитавшая в себя последние нотки заката кожа прогрета с самого начала и до конца, излучая запах сожженных бумаг, воспоминаний, метеоритов и опыленного медовым жаром пространства. Тэхён пахнет потухающими звёздами и зарождающимися жизнями одновременно; теплотой и углями, зажигающимися под его обрамленными словно ожогами — но не ими вовсе — ступнями.
Вскоре эти ступни обжигают уже словно убитую горем поверхность выглядевшей так же планеты, где Тэхён решается и наконец встречает того самого, ушедшего в себя от одиночества и скучающего по Солнцу и его теплу парня, в потрепанном, но наверняка теплом синем свитере и какой-то вязанной шапке с ярко-белыми, словно прозрачными эфемерными волосами. И запястья у этого парня такие же прозрачно-безликие, пока пальцы напоминают сложенные вместе сосульки.
Тэ улыбается, буквально чувствуя, насколько быстро умершая, находившаяся всё это время в коме планета согревается от его присутствия, высасывая то запечатленное, словно портретом Солнца в коже тепло; освобождает его смуглую кожу от темно-черных, угольных участков в виде непонятных, не имеющих объяснений корявых болячек, что больше на опаленные бревна похожи.
— Привет, — и маленькое, появившиеся среди настоящей зимы Солнце улыбается, всё больше согревая чуть ли не мурчащую от удовольствия почву. — Как тебя зовут?
У Тэхёна янтарные волосы, что развиваются от банального «ничего» и обвивают всю атмосферу теплом и светом, что словно эфемерные нити шьют новую вселенную; и глаза цвета мёда, в которые смотрит самый настоящий Атлантический океан, но уже давно не убивающий плывущие по его холодным водам корабли: штиль, который и есть синоним наступивший на сердцевину планеты депрессии. На Тэхёна, кажется, без всякого интереса на словно выбеленном лице и с искренним любопытством в через раз бьющемся сердце смотрит стоящий напротив в теплых кофейных носках Плутон.
— Юнги. Меня зовут Юнги.
А Плутон не верит собственному счастью, лишь медленно перебирая пальцы в карманах ни черта не греющих мягких штанов; у него самая настоящая фрустрация и непонимание, смешанное с тем самым теплом, что трогает его находящееся в центре планеты сердце.
— Тэхён, — Тэ не находит ничего другого, чтобы улыбнуться ещё шире; его теплые смуглые руки на мгновение обжигают словно покрытые льдом пальцы похожего на горный эдельвейс Юнги, что лишь забирает руку обратно с тщетным желанием оставить её в тех ладонях навсегда. — Эй, не бойся меня.
А Юнги и не боится, просто пытаясь поверить в его присутствие; в то, что стоящий напротив парень с этими ярко-янтарными, словно светящимися мягкими волосами, и правда, существует, протягивая ему теплую руку и удивляя своей загорелой, всё ещё хранящей тепло ржавых закатов кожу. То самое Солнце, которое всё это время находилось так далеко — в данный момент было тут и согревало его озябшие в карманах брюк руки, пока в том самом синем свитере становилось как по-особенному приятно-жарко и в такой же степени душно; т е п л о.
— Ты пришёл, — Плутону хочется плакать, пока он чувствует этот невыносимый, подступивший комок неописуемой, таившейся всё это время внутри скорби; воды вселенской грусти объяли его до груди. — Это просто не может быть правдой. Солнце никогда не должно согревать Плутон, это неправильно.
— В космосе нет хорошо или плохо, дорого или дешево, правильно или неправильно, — Тэ пожимает плечами, беря в свою ладонью длинные, но миниатюрные, и правда, напоминающие сосульки пальцы Юнги. — Просто... Я захотел узнать, какого это — быть тут.
Вокруг Тэхёна был целый мир, но он никогда не мог почувствовать себя не-одиноко, с особой, неприсущей его доброму сердцу завистью смотря на мирно живущий Меркурий и Венеру; на создавшую самой себе проблемы Землю, которая, несмотря ни на что, вряд ли бы решилась когда-нибудь избавиться от тех мучающих её почти с самого рождения «тараканов», живущих, но не отдающих ничего взамен, даже не беря в расчет все те пролитые ею слёзы. Потому что в «Книги Солнца», написанной воспоминаниями когда-то сожженных метеоритов, говорилось, что Земля, и правда, любила своих созданий, желая стерпеть все причиненные ей этими, кажется, безжалостными существами муки; боль и агрессию, разрушающую изнутри.
Вокруг Юнги не было н и ч е г о.
— Равносильно тому, что быть нигде.
И если бы они вдвоем сейчас посмотрели на сердце Юнги, то увидели бы лишь расколотый вдребезги лёд, кое-как сдерживающийся ядром когда-то бывшей лишь серым куском планеты.
— Ну, мы это исправим.
Тэхён обещает, а Юнги впервые хочется верить; потому что у Тэ теплая кожа, напоминающая ему тот жар Солнца, который он видел в собственных снах лишь по рассказам наблюдающих за ним метеоритов; потому что Тэ просто-напросто особенный и какой-то «не такой» от слова «совсем», освещая своей улыбкой даже больше, чем находящееся в его руководстве Солнце.
***
Тэхён играет с Юнги в шахматы, выбирая деревянные, выкрашенные в соломенный фигуры, пока Юн слабо улыбается уголками губ, показывая на лице слабую легкую грусть, что больше не напоминает разлившуюся грязь под ногами или залежавшуюся пыль на подоконнике; лишь воздушные облака и собачий, позволяющий сочинить для него любые строчки вальс; а капелла дождя и мажор окутавшего его теперь переодетое в свободную майку и летние шорты тепло тело.
Искренний, звенящий колокольчиком смех Тэхёна звучит рефреном, пока Юнги смущенно переставляет находящийся на шахматной доске, расчерченной под лунные фазы, сделанный в форме темно-зеленой фигурки Сатурн. Тэ внимательно смотрит на Юнги, пытаясь рассмотреть его начавшую постепенно загорать кожу и пытается стащить с него темно-кофейные носки, которые мягким ощущением остаются на тэхёновских кончиках пальцев.
— Ай, не трогай! Мне всё ещё иногда х о л о д н о!
Юнги похож на самого настоящего ребенка, несмотря на то, что скоро они все станут затухающими звездами, превращаясь в седых стариков с морщинами и теряя ту самую, словно мультипликационную красоту своей юности и ещё совсем раннего детства; оставят портреты своих воспоминаний в «цугцванге» шахмат.
Тэхён слабо улыбается, касаясь чужой щеки и сбивая пару фигур-планет на той самой шахматной, расчерченной какими-то кругами-полукругами доске; несмотря на появившийся румянец и смуглость Юнги всё ещё необъяснимо, но, и правда, приятно-холодный, заставляя Тэ мечтать каждый раз заключать его в свои жгущие в прямом смысле этого слова объятия. Для Плутона Ким Тэхён самый настоящий солнечный, выкрашенный в медовые тона свитер с самой прекрасной в этом мире квадратной улыбкой.
— Тогда... — Тэ наклоняется ближе, смотря на покрытые инеем губы Мина, что пытается отшатнуться назад против собственной воли и мечтаний, которые в сотый раз говорят о том, что ему не стоит бояться улыбающегося настолько искренне Солнца. — Может, поцелуешь меня? Почему Венере и Меркурию можно, а нам — нет?
— Нет, нельзя.
— Да плевать.
Юнги напоминает Тэхену персонажей из его историй, причем всех одновременно: ведь каждого из них он, несмотря ни на что, и правда, любил.
Тэхён растапливает находящийся на губах Юнги иней, пока капли постепенно испаряются и пропадают в самое настоящее «никуда», уходя к растущим подобно цветам звездам и таким же впору напоминающим разноцветные круги планетам. Юнги пахнет айсбергами и немного первыми подснежниками, пока Тэхён буквально переполняет чужое тело чувством сгорающих в камине углей и находящегося вокруг уюта; одно сплошное и с п а р е н и е.
Иней вновь появляется на пальцах Юнги, пока он прикрывает глаза в надежде больше не чувствовать холод, что снова парализует теряющее оболочку тепла тело. Он пытается вцепиться в золотистые волосы сидящего рядом Тэхёна, но лишь отшатывается назад, чувствуя черный, оставшийся словно клеймом уголь на в мгновение побелевших, больше не видевших румянца щеках.
Когда Юнги отстраняется, кожа Тэхёна больше не смуглая.
***
(подожди)
Тэхён вновь играет с соломенными фигурками, раскладывая известные ему планеты по предоставленной шахматной доске; вновь улыбается и как-то по-особенному (фальшиво) смеётся, пытаясь вернуть былое чувство, теперь отдающее лишь невыносимой ноющей болью в груди, где уже давно бьющееся в ядре сердце. Ощущение, будто Тэхёна разбили по крестражам.
Напротив к нему шагает Нептун, выкрашенный в темный, и Тэ непроизвольно хочется как можно скорее закончить это ничего не значащую неинтересную игру.
— Как дела?
— Всё отлично.
Тэхён криво и натянуто, что есть силы улыбается и наклоняется, чтобы сделать очередной ход, пока лицо скрывается за поблекшими когда-то янтарными волосами; те самые фазы луны становятся фазами его жизни, пока крестражи умирают сами собой. Меркурий не замечает, как на шахматную доску падает одинокая слеза. И с п а р я е т с я, даже не успев стать заметной.
— Восстановился после того случая на Плутоне?
— Да, всё нормально. Тепло Солнца почти вернулось в тело.
Но если бы было можно, то Тэхён бы с удовольствием остался на Плутоне, оставляя последнее в этом мире тепло для жизни улыбающегося ему Юнги; для его светлой грусти, постоянной играющей на лице фа минором и оттенками ещё согревающего сентября, пока Мин кутался бы в свой вязаный шарф и темно-синий, сшитый безысходностью свитер. Для Юнги, истории о котором он слушает теперь только от прилетающих-улетающих метеоритов, что только словно печально машут ему вслед. Только история теперь не меняется, и складывается ощущение, будто это и есть та самая, потерянная эпитафия Солнца.
«С тех пор Плутон ни разу не встал с того места, где Солнце потеряло своё последнее тепло. С тех пор Плутон не нуждался в Солнце»
... Юнги сидит на обрыве, встречая замораживающий его холод, что остается льдом на его ногах и уже наполовину замороженных руках, прирастая к поверхности Плутона; Мин встречает вечную смерть во льдах, что сравнима с протекающей без его присутствия жизнью, думая о том, что, вообще-то, никогда не нуждался в Солнце; н и к о г д а не хотел встречать медовый взгляд и такие же впору шелковистые волосы, что застревали между холодными, покрытыми эфемерным инеем пальцами и красили их в цвета самого красивого в этом мире заката (потому что потом больно отпускать).
Потому что сейчас единственное в чем он нуждается — это а ф е л и й.
Метеориты всё ещё рассказывают истории Тэхёну, у которого постепенно седеющие волосы и уже длинная борода потухающей звезды, пока сердце бьется лишь через раз. Когда Солнце взорвется, Тэ со всей имеющейся в нём искренностью надеется лишь на одно — выделившееся тепло потоками бесконечной любви дойдёт до ушедшего в себя Плутона, чтобы согреть медленно умирающего, но всё ещё остающегося молодым во льдах Юнги.
Тэ вспоминает те самые нежно-кофейные носки, пока на шахматной доске пешкой наконец выступает Солнце.
Даже умирая, Тэхён согреет ненавидевшего его Юнги.
(Но Юнги н е н а в и д е л только С о л н ц е)