ink drawing

#vsuga #слэш #мини #pg-13 #ангст #hurt/comfort #au

ссылка: https://ficbook.net/readfic/6353502

Описание: Выбегая из поезда наполовину пути, Юнги и не надеялся встретить играющего для детей скрипача.

***

 Чернила медленно и вязко опускались на крыши светло-серых, ничем друг от друга не отличающихся домов; покрывали их темной, пропитанной грязью простыней ночи и пели остающиеся в закоулках памяти колыбели. Свет блеклых, словно наполовину сгоревших лампочек фонарей отражался огнем тлеющей свечи на ещё оставшихся после дождя лужах. Их свет густел, становился совершенно медовым с привкусом поселившейся на городе пыли и оседал на облаченные в темно-синюю кофту плечи Юнги.

Эфемерный иней уже покрывал такие же впору белые руки, заставляя парня укутать их в снятый с шеи шарф. Затерявшийся, затхлый дым старого облезлого фонаря пропитался в наполненный новыми духами шарф, оставаясь где-то на рисунках нелепых пожелтевших листьев и спускающейся вниз разноцветной, в тон уходящего октября бахроме.

Люди пропали, провалились сквозь землю или не существовали вовсе; дома, лишенные света вместе с одинокими, склонившимися над опустевшими прогнившими лавочками фонарями. В грушевом свете вилась гущина обволакивающей, садившейся на те самые лавочки ночи и фрустрация, потерянная-затерянная, всего происходящего.

Его чемодан — набитый вещами, неизвестно зачем взятый и до сих пор ненужный — стоял рядом, прокуриваясь запахом одиночества, тлеющим огнем горбатых фонарей и присутствием вдруг сорвавшегося с поезда наполовину пути Юна. В его лёгких сгоревшие лампочки вкупе с мрачными пережитками нежелающего уходить прошлого; ветер перемен, обдувающий темные угольные волосы и закутанные в теплый, пропитанный акварелью осенне-минорной листвы шарф морозные руки.

Под ногами неизвестный даже собственным названием город, стертое — словно все и так знали — название станции и промокшие в оставшихся после прошедшего дождя лужах винтажные кеды; лужах, напоминающих отблески вновь сгоревшего на закате солнца и томный, темно-желтый свет поломанных надвое фонарей.

Юн останавливается только тогда, когда лужи уже, кажется, наконец-то заканчиваются, уступая место ровному, высушенному костлявому асфальту; последний проплывает перед глазами фоном по умолчанию. Вдали будто брызгами только что вскрытого шампанского мерцают маленькие, напоминающие новогоднюю гирлянду огни. Объёмный, пропитанный запахом тлеющей свечи силуэт деревянного старого здания застывает в остывших, напоминающих забытый в спешке кофе глазах.

Перед дверью, выкрашенной в раздражающий глаза ярко-малиновый, маленькие, укутанные в наверняка теплые осенние свитера дети. Их шелковистые волосы отражают проникающий в реальность свет разноцветной, словно когда-то пропитавшейся взошедшей на небе радугой гирлянды и весело, совершенно игриво спутываются на морозном ветру вместе с мыслями застывшего в стороне Юнги. Впервые за всё это время, проведенное в находящемся за сотни километров отсюда доме и качающем его усталое тело туда-сюда поезде он не чувствует себя выкорчеванной до дна самой души камелией.

В разлитых вокруг этого старого дома красках акварели Юн сливается с покрывающей тихий город тьмой и с приступом невыносимого отчаяния впивается взглядом в сидящего на почти-прогнивших ступенях незнакомца. У последнего смуглая, будто обожженная в детстве пламенем вечернего камина кожа и лисьи, отражающие всю суть этого мелкого непримечательного и даже несуществующего на картах городка глаза; в руках крепкой схваткой покоится напоминающая синоним «умиротворения» скрипка и утонченный, будто современная модель смычок впору квадратно улыбающемуся на ступеньках парню.

Тэхён снова играет приевшуюся к его жестким кончикам пальцев мелодию и тяжело выдыхает затаившийся в груди воздух сгущающегося вокруг спокойствия; нежность обступивших его детей дарит ему особую радость и желание улыбаться больше обычного, когда губы уже дрожат от бьющего их по открытым, разрывающимся на отдельные части ранам ветра; клеймо «местного дурачка» разъедается кислотой аплодисментов истинных слушателей.

Юнги остаётся блеклым воспоминанием на акварельных началах опустевших, выпитых с утра солнцем луж; ощущение, будто секундная стрелка остановилась. Он и сам не помнит, как оказывается здесь — в окружении детей с питающими тепло и нежность свитерами — и усаживается рядом, буквально перебирая взглядом чужие, выкрашенные в светло-белый волосы. В свете играющих гирлянд радуги и оставшихся за спиной горбатых, говорящих на собственном языке печали фонарей сожженные краской волосы напоминают лунное, застывшее на чернилах небес сияние; кратеры где-то между хрупких, сломившихся от насмешек других жителей рёбер.

Недоумение сеется семенами одуванчиков; разлетается остатками цветущей сакуры и красными, когда-то стекающими по руками Юнги чернилами. Тонкие нити выцветшей боли и наконец-то найденного умиротворения, что осталось горьким пеплом на затушенных об рёбра мёртвых сигаретах.

Дети разбегаются в разные стороны, напоминая сухую, крошащуюся под ногами листву, подхваченную осенним, смешанным с наступающими лёгкими морозами ветром. Они боятся неизвестного, пришедшего как ни в чем небывало человека — и Юнги понимает. Его руки — с мягкими, недавно укутанные в согревающий шарф ладонями и белыми костлявыми пальцами в тон выпавшему первому снегу — касаются монохромного асфальта, заколоченных в него ржавых кирпичей и впитывают остановившуюся, но ещё проносящуюся в воздухе мелодию марта; т е п л о.

Тэ замирает лишь на мгновение, а затем вновь берет скрипку. На нём большая — явно не по размеру — просторная рубашка и накинутая поверх такая же впору огромная кофта с радужным окрасом; его лунные волосы словно и являются частью царившего вокруг спокойствия, той тишины и небывалой, оставшейся только здесь старины. На некоторое мгновение Юнги кажется, что он вышел на станции, где всё ещё 1927 год, открытые по ночам бары с жирными, желающими как можно больше пива мужиками и юными, но уже познавшими мучающий их патриархат девушками-официантками; детьми, что всё ещё удивляются живой, затаившейся только в этом уголке умирающего города музыке и та самая музыка, пропитавшаяся в чужие грубые пальцы.

Юн сидит так ещё около часа, просто наслаждаясь игрой, элегантными движениями талантливого скрипача и его внешним, каким-то совершенно неподходящим под инструмент видом. Тэхён один сплошной, взятый по ошибке приятный слуху диссонанс.

Юнги прикрывает глаза, чувствуя, как холод земли заставляет его непроизвольно сжаться в тщетной попытке согреться; Тэхён исчезает из виду, пропадая за деревянной, выкрашенной в малиновый дверью; и на секунду Мин думает, что его и не существовало вовсе. Горящая до этого всеми оттенками радуги гирлянда становится безликой, щелкает дверной замок, а за хрупкими, уже почти валящимися стенами слышится последний звук ставшей в одно мгновение немой скрипки.

***

Он просыпает в каком-то душном, пропахшем запахом отвратительной жареной рыбы отеле и уже искренне ненавидит это сбежавшее для него в худшую сторону утро; сквозь осевшую на глазах пелену, словно через поставленный против его воли засов Юнги рассматривает грязно-белый потолок с неизвестно откуда взявшемся в углу отпечатком чьего-то ботинка. Сейчас он искренне ненавидит десять часов утра, когда вставать всё ещё не хочется, но и лежать в полном спокойствии и наслаждаться теплыми мягкими одеялами уже не получается.

В отражение запачканного месяцами зеркала с засохшими каплями воды и зубной пасты Юнги видит отражение тех пропитавшихся лунных светом волос и немой, так и не прозвучавший вслух вопрос; движение рукой с той необычайной зефирной легкостью и пение скрипки с оттенком расцветающих в сердце подснежников.

Он прикасается пальцами к подоконнику с засохшими, умершими в собственных горшках цветами; зависимые от людей, они потеряли в них веру и скончались в гордом — не только для них — одиночестве. За серой пеленой старых, пропускающих холод улицы окон лишь изредка появляющиеся из-за серого, облаченного в тленность течения жизни угла женщины с большими пакетами продуктов вместе с тощими, одетыми в черные пальто мужчинами. Ни один из них не похож на не боящегося простыть в хлопковой рубашке Тэхёна, на его молчаливость, смешанную с некоторым смирением и мелодию, что остаётся фоном по умолчанию.

Этот город умирал — постепенно, неспешно; но его участь была такова. Как будто двадцатый век именно здесь только подходит к концу, к неизбежности; к новым технологиям, моделям жизни и стилю печали. По ещё невысохшим лужам вновь посыпались капли, напоминая маленький, падающий с неба бисер; а капелла дождя играла на окнах, оставаясь легкими отголосками на крыше и прокуренных лёгких смотрящего на всё ещё не собранный чемодан Юнги; желание уехать в нём было ровно столько же, сколько полезности в травящих ментоловых сигаретах.

Картина за окном словно и не менялась; черное мешалось с белым, с серым — с серыми оттенками его юности; старый, словно хрипящий телевизор иногда раздражающе «моргал», перебивая идущие уже около часа местные новости. Больше получаса милая девушка рассказывала о каком-то произошедшем на прошлой недели мероприятии; и Юнги вновь подумал, что этот город, и правда, медленно умирает вместе с затухающими на своём веку звездами. Здесь не было новостей, каких-то трагедией или прогремевших на всю округу мероприятий; тихая жизнь этого городка, словно слабое русло, постепенно зарастало вязкой, прилипающей к рукам банальностью.

Вечером, не решаясь собрать оставшийся в заросшем паутиной углу чемодан и сесть на поезд до дома, Юнги возвращается к тому самому, покрытому дымкой необъяснимости дому. Он видит знакомые с прошлого вечера свитера, разбросанные теперь в обратном порядке и всё того же, но теперь одетого в кожаную красную куртку Тэхёна; свободные, пастельного цвета пижамные штаны вновь возвращают диссонанс в витающий минором и нотками петрикора воздух.

Только сейчас, подходя чуточку ближе и наконец оставляя позади облезлые, палящие смутным светом фонари, Мин замечает ругающуюся, стоящую в каком-то темном ветхом пальто женщину. На её лице гримаса разочарования в ослушавшихся её детях, смешанная с злостью и желанием разорвать сидящего на ступенях собственного дома Тэхёна. Он не пытается объясняться, извиняться или даже уйти; лишь прижимает подаренную матерью скрипку к груди и смотрит на женщину, пропитываясь в её усеянные лаком волосы.

Яркие свитера, словно те самые огни гирлянды, висящей на стенах деревянного дома, уходят вслед за всё его ворчащей женщиной; Тэ провожает их отчаянием, зарождающимся в груди приступом рвоты и собственной беспомощности. Улыбка сквозь трясущиеся губы выглядит слишком натянуто; будто является зеркалом той самой дыры, выклеванной черными, походящими на ушедшую с детьми незнакомку воронами.

— Эй, не расстраивайся, — Юнги усаживается рядом на деревянную ступеньку и пытается слабо улыбнуться; его действия скованные, и он даже кончиками пальцев чувствует уходящее из этого места спокойствие. — Они ещё вернутся.

Тэхён не реагирует; лишь вновь скрывается за малиновой дверью, выключая ставшую монохромной гирлянду. Скрипка снова издает похожий на крамольный крик отчаяния звук и замолкает, напоминая немое существо; напоминая Тэхёна.

***

Утренний телефонный звонок остался для Юнги некоторым напоминанием; выбором между вдруг снявшей с запястья кровавые браслеты свободой и жизнью, текущей за пределами этого мелкого, постепенно уходящего в небытие городка, что не успевает за темпом вековой стрелки времени. Голос старшей сестры непроизвольно крутится в голове, напоминая о том, где он должен оказаться завтра; что завтра работа; что отпуск уже закончился, а ещё о том, какого было отдохнуть в городе, до которого он не доехал.

Юнги не жалел; будучи тут — в пропахшем рыбой отеле, среди не первой свежести простыней и подушке; находясь в окружение безликих бумажных людей — он не хотел вернуться в оставленный наполовину пути поезд.

Сигарета вновь тушится об открытые проходящему через старые окна холодному воздуху рёбра; белая растянутая майка валяется где-то в ванной вместе с его желанием остаться тут навсегда.

Услышав лишь два раза чужую игру, непонятные широкие пижамные штаны в разноцветный горошек и мелкие звезды, лунные волосы и смуглую, греющую лишь одним своим оттенком кожу, Юнги чувствовал необходимость. Странную, неизвестно откуда взявшуюся, без-причинную, но всё же — н е о б х о д и м о с т ь.

Эта самая «необходимость» выкорчевывает ему лёгкие и пропахшие монохромным пеплом ментола рёбра; поселяется в аккуратно сложенных в чемодан футболках и пыли, оставшейся на подоконнике с умершими орхидеями. Юнги накидывает своё до этого запрятанное в стопках одежды пальто и закрывает дверь пропахшего его духами номера; грязно-белый потолок напоминает цвет его покрывшейся серо-нездоровым оттенком кожи.

Станция, у которой нет названия, встречает его всё также: горбатые, оставленные в полном одиночестве фонари, пытающиеся уйти от заволакивающей их существование фрустрации; бегающий туда-сюда маленький бездомный, усыпанный высохшей на его шерсти грязью пёс и тень некоторой старины; один-единственный поезд, что останавливается здесь вечером, скоро должен быть подобрать дышащего через раз осенью Юнги. Его шарф, который в какой-то момент начал напоминать сидящего на том прогнившем пороге незнакомца, покоился на полке винтажного, украшенного духом прошедшего времени номера. Мин пытался оставить здесь от себя хоть что-то. 

Юнги вдыхает умирающий город сквозь пробитые необходимостью лёгкие; встречает взглядом подходящий к станции без названия поезд и слышит, как машинист оповещает всех о приближении. Он поворачивается спиной к путям, прощаясь с смотрящим на него голодными глазами псом и светло-серыми, похожими друг на друга домами. Рядом мокрая железная лавочка, сливающаяся с наступившей ночью; запах запекающейся где-то в духовке курицы; и Тэхён, всё ещё одетый в свои пижамные, ни черта не греющие штаны и такую же впору кофту, появившийся словно из ниоткуда. 

— Ты кого-то ждёшь?

Но Тэхён молчит, смотря на него слегка улыбающимся печальным взглядом. У него в руках только строгий чехол для скрипки и сплошное, пропитанное духом свободы «ничего».

Когда поезд останавливается, они оба заходят в вагон; останавливаются напротив друг друга, пока Тэ молча показывает проверяющему свой билет и пытается выдавить сумасшедшую, присущую ему улыбку. Но радость не поддается талантливому, наконец-то выходящему в свет скрипачу. 

— Куда ты едешь? — Юнги хочет убедить самого себя, что ему неинтересно, но не получается от слова «совсем».

Тэхён пожимает плечами, садясь на кровать напротив забронированного ещё с самого утра места Юнги. 

И пока Мин возится с вещами, пытаясь разобраться с чемоданом и верхней, не дающей ему покой никем не занятой полкой, Тэхён уже обнимает белую, находящую огромный диссонанс с его кожей подушку. Маленькие, совершенно не греющие одеяла накрывают его спину и тонкие, худые до безобразия ноги. 

Юн тяжело выдыхает, наполняя и без того густой воздух ароматом ментоловых сигарет и нарушая повешенные на стене правила; всё — начиная от кончиков пальцев и закачивая истоптанной подошвой пожелтевших кед — пахнет табаком. Горький, смешанный с внеземным происходящим реальности привкус остаётся на языке, сжигая остатки сладости съеденных перед дорогой клубничных конфет.

Юнги не находит на столе пепельницы, прикладывая холодные ладони к почему-то горящим то ли от прошедшего дождя, то ли от присутствия незнакомца щекам. Он пытается рассмотреть сквозь полумрак стоящую перед ним фигуру с оголенными, очерченными словно маркером ребрами и длинными узловатыми пальцами, что сжимают поднятую до груди рубашку.

Юнги тушит «пепел» о рёбра Тэхёна.

— Поедешь со мной?

Тэхён согласно кивает, пытаясь выразить слова сквозь поцелуй, что остается на горящей щеке Юнги и встрепенувшемся пепле в лёгких; а затем на пропитанных ментолом губах и его пахнущих табаком костлявых, когда-то испорченных дырой одиночества рёбрах. 

т е п л о