- интервал: септима.
Юнги ударяется головой об мягкое изголовье кровати, чувствуя резкую боль, буквально пронзающую голову и всё остальное, недавно расслабленное до минимума, тело — мурашки быстро пробегают по почему-то горячей — наверное, от мыслей, взрывающих голову — коже, буквально устраивая эстафету; и достигают своего предела где-то через пару считанных мгновений, пропадая, кажется, навсегда.
Мину не плохо и не хорошо так, как могло бы быть — ему, наверное, просто-напросто то самое «нормально». «Нормально» вертеть в руках записку, что маячит чем-то чертовски знакомым, но не идущим на язык, словно приросшим к нёбу; мозолящим глаза и своим присутствием — «V»; нормально продолжать лежать вот так, буквально впиваясь прожигающим взглядом в неровный клочок бумаги и интересный, но не идеальный почерк; нормально вспоминать неконтролируемую полуулыбку Тэхёна, что сидел там — на пыльных и мокрых из-за прошедшего дождя трибунах, грея руки собственным — пусть и достаточно холодным — дыханием; нормально пытаться не заулыбаться по-глупому, не захихикать — как-то совсем по-нервному, словно Хосок, когда думаешь, что тебе могли бы улыбаться так на достаточно близком расстоянии, не боясь смотреть в глаза; стоять рядом и пытаться согреть свои руки уже в карманах его кофты, перебирая длинными пальцами пианиста мятные и затерянные будто навсегда конфеты.
— Юнги, иди ужинать, — отец — немного сонный и чертовски уставший из-за очередного изнуряющего рабочего дня, лишь слегка приоткрывает дверь, заглядывая в комнату, что, кажется, накрыта покрывалом ночи и тьмы, приправленной постоянными, непрекращающимися даже во сне, мыслями. Даже тогда, когда, кажется, Юн обязан отдохнуть от всего, что накопилось везде — словно всюду веет Тэхёном и этими чертовыми мятными конфетами; его порой печальным взглядом, в котором отражалось лишь «меня это не сломит», напоминая Мину о его паршивых и действительно несправедливых в его отношении выходок.
— Что там? — выходит совершенно отстраненно и холодно, потому что не интересует от слова «совсем».
— По запаху — что-то съедобное.
— Сегодня какой-то праздник?
— Да, сегодня ты приводишь к нам знакомиться свою избранницу, — с насмешкой выдаёт отец, после чего задумчиво касается своей шеи, понимая, что Юнги от этого как-то не полегчало. — А вообще, просто иди и поешь.
И без того глупая отцовская шутка не задалась; отвратное исполнение.
— Как-нибудь попозже, — Юнги смотрит на часы, понимая, что его «попозже» было бы равносильно сказанному «завтра», но молчит, понимая, что его поймут и без лишних сказанных — и, кстати, никому ненужных — слов.
Что он знает о Тэхёне, кроме того, что известно буквально всем, кто хоть раз видел его? Талантливый, симпатичный и просто-напросто забитый в себе или в собственном музыкальном заброшенном классе, где пыль, возможно, скоро самостоятельно начнёт своё существование — и кстати, по-моему, это уже синонимы. Этот ярлык, кажется, преследует Кима, но последний как-то совсем не против. Тэхён, словно те самые забытые сборники известных композиторов и дубль-бемоль¹, что почему-то против любых существующих законов повышает лишь желание быть рядом; защитить и попробовать сказать хоть что-то, чтобы увидеть эту улыбку в виде кон дольчерецца². Вместо этого бального и приевшегося «понижает».
Отец ушёл, оставив после себя лишь немного расстроенное и тихое «ладно», не подкрепленное никакими аргументами всё-таки спуститься и хотя бы потыкать палочками в еду — на удивление, сегодня достаточно съедобную, что не всегда являлось обычаем в этой семье. Просто мать Юнги не находила в этом ни радости, ни какой-то важной необходимости — а другие просто-напросто смирились, дружно качая головами на очередное, заявленное с самого утра — «вы всегда можете заказать себе что-нибудь, если постараетесь взять в руки телефон или воспользоваться интернетом, на который мы тратим достаточно, чтобы иметь от него хоть какую-ту пользу». А Юнги никогда не был против, потому что сам в какой-то степени полностью повторял свою стервозную в каком-то смысле мать.
***
«Что он знает о Тэхёне? Что, кроме того, что все и так знают?»
Наверное, всё-таки то, что у него всегда хватало фантазии выдумать что-нибудь, что отличалось от всего предложенного другими детьми; быть лучше, даже когда он не прикладывал особых усилий; и ещё немного об тэхёновской любви к странным и ярким вещам, буквально врезающимся в сознании; и самодельных браслетах — именно из-за этого, наверное, Юн до сих пор частенько смотрит на своё тонкое запястье, где пять браслетов и не меньше — и этот — совсем радужный, яркий и бросающийся в глаза, потому что действительно детский. Юнги порой смешно от этого, но он вновь крутит в голове этот расплывчатый, но действительно акварельный образ того мальчика из начальной школы с черными-черными длинными волосами и звонким голосом, пышными ресницами и буквально мягкими движениями в стиле леджиеро³. В такие моменты, пропитанные ностальгией и мистериозо⁴, Юн решает, что пропадает навсегда, буквально проживая все это, вернувшееся в жизнь в его голове, как-то совсем престо⁵.
« — Дети, давайте каждый выступит со своим номером, придумав себе псевдоним?
Тогда учительницей музыки была молодая, только недавно закончившая обучение, девушка-иностранка — у неё были красивые зеленые-зеленые, буквально блестящие на свете, глаза и светлая кожа, от чего казалось, что она действительно пришла из другого мира, сопровождая всё это звуками фортепиано и солнечной — правда — улыбкой.
— Отлично!»
«V» — Юнги буквально смакует это прозвище на языке, слабо улыбаясь самому себе и пустой стене, впитавшей в себя его же раздумья. И то самое «SUGA», так неловко сказанное в тот момент, когда уже каждый ребёнок отказывался слушать хоть что-либо, посматривая на настенные часы, висящие напротив; Юнги даже видел, как многие считают на детских маленьких пальцах, сколько именно осталось до того, как песнопение и демонстрация закончится, прерываясь шумным звонком, что даст начало постоянным разговорам и беготне, которую остановить был не в силах даже злостный и мрачный, вечно сидящий в своём темном кабинете, директор.
Он по-глупому улыбается, смотря в белый потолок, что освещается уличным фонарем из открытого окна, через которое в его жизнь вновь закрадываются звуки жизни других людей — за стенами этого дома — и лай какой-то соседской собаки. Он и сам не знает, почему так счастлив, пока выдуманные ментальные ярко-оранжевые — словно и тэхёновские волосы — бабочки шныряют туда-сюда, задевая бьющееся чертовски быстро — действительно настоящее аллегро — сердце.
Его пальцы быстро набирают запрос в браузере, пока адресная строка пополняется всё новыми и новыми буквами. «По вашему запросу «септима» найдено 5 млн результатов».
— Септима? — Юнги довольно хмыкает, прикрывая линию улыбки рукой. — Это слишком по-тэхёновски.
***
Тэ оставляет потасканный рюкзак и пару брошенных в него книг в своём шкафчике, возле которого они договорились встретиться с Чимином после урока биологии, но тот, словно назло, улетел с довольной нервной улыбкой далеко и, кажется, достаточно надолго, чтобы крикнуть «до завтра» и чуть ли не перепрыгнуть через швабру удивленной и злой и без того — по жизни такое состояние — уборщицы.
Тэхён лишь тяжело вздыхает, вспоминая чужое довольное до безумия лицо, от вида которого почему-то хотелось улыбнуться в ответную и даже засмеяться — легко, словно то самое забытое лето и потерянные между пальцами фиалки.
Толпа расходится по домам, буквально оставляя одиночек в очередной, но уже привычной растерянности и желании покончить со всем этим — и не до конца даже им самим понятно то самое «этим». Он хватает новые, недавно распечатанные на пыльном принтере ноты и, прижав стопку к груди, вдыхает запах краски, поселяющейся в лёгких, словно являясь тем самым затактом⁶ шедевра — когда ещё не начало, но ты, и правда, ощущаешь всё то, что тебе предстоит в скором будущем.
Он застывает на месте, лишь сильнее прижав пахнущие мелодиями ноты к хрупкой груди. В голове только остатки забытой в одно мгновение недавно выученной наизусть прелюдии и бекар⁷, что отключает любые диезы и бемоли, так необходимые сейчас. На лице только удивление, смешанное с теми светло-серыми красками — равновесие.
Восходящая, мать его, последовательность⁸. Септима. Одна сплошная, сыгранная в разных вариациях септима.
И, наверное, Тэхён бы сбежал, так и не показавшись на чужие глаза, но ярко-радужный браслет, лежащий на столе поверх записей бывшего учителя и нот Кима, оставленных тут навсегда, не даёт ему покоя, буквально впиваясь в сознание морозными сосульками и иглами.
— Ч-что... — Тэ набирает в лёгкие побольше воздуха, пытаясь произнести хоть что-то без этих бесящих даже его самого сейчас пауз. — Что ты тут делаешь?
— А? — Юнги резко прекращает игру, заполняя помещение пустым звуком — тишиной, что мешается с вселенским напряжением. — Тэ?
— Что ты тут делаешь?
— Вэ, — улыбается Юнги, совсем позабыв, что его английский всегда находился на грани «ужасно» и «какой идиотизм, боже», балансируя каждую чертову секунду его тщетных попыток.
Тэхён тяжело вздыхает, но почему-то эта слабая глупая улыбка лезет наружу, буквально играя на линии всё ещё сухих губ.
— Ви, — поправляет он, довольно хмыкая.
И Юнги молчит, даже не представляя, что можно сейчас сказать, когда Тэхён только и делает, что смотрит то на его опять кудрявившиеся после душа волосы (бесит), то на браслет, оставшийся на столе — подействовало (Тэ не сбежал, увидев чужака в собственных и уже законных владениях).
— Суга, — специально, чтобы хоть как-то развеять обстановку, коверкает Тэ, забавно хмыкая.
— Шуга.
— Именно, — и снова эта тишина, больше похожая на смерть китов в синих-синих, отдающих серебром, водах. — Удивительно, сколько можно сделать ужасающих ошибок, играя один и тот же интервал на протяжении всего этого времени.
— Я упорно учился, — хмыкает Юнги, пытаясь выглядеть более уверенно, но получается с трудом, а точнее — не получается никак.
— Я рад, — Тэ почему-то становится непростительно легко от такого Юнги — и, наверное, от того, что они в полном одиночестве, не давая никому другому разрушать наконец-то сложившуюся идиллию. — А теперь... Мне нужно заниматься. Ты не мог бы?..
Тишина, что пробивается просьбой, наполненной сожаления за всё прошлое, что было сотворено когда-то.
— Что мне сделать, чтобы я смог остаться? — выходит слишком отчаянно, что на Мина от слова «совсем» не похоже. Но Тэхён, и правда, верит, потому что звучит слишком искренне — невозможно не довериться сейчас.
— Сыграй что-нибудь на любом музыкальном инструменте в этом классе, — Тэхён говорит первое, что приходит в его поганую, крашенную в рыжий, голову — но звучит даже более, чем забавно и просто-напросто невыполнимо. — И тогда можешь остаться.
Юнги смотрит на Тэхёна как-то совсем потерянно, когда последний довольно улыбается, уже расставляя новоиспеченные ноты на слишком непривычно непыльный пюпитр. Его пальцы — всё ещё белые-белые и холодные — касаются черно-белых клавиш, начиная тот самый «затакт», от которого Юнги хочется умереть прямо здесь — на месте, чтобы не слышать больше ничего, потому это, и правда, задевает, проникая под самые рёбра.
Резкий, пронзающий тэхёновское сознание, и при этом слишком светлый — словно отпечатывающийся своим эхом в перепонках, звук.
У Юнги в руках тот самый музыкальный треугольник, отдающий своим серебристым блеском. И довольная улыбка, заставляющая Тэхёна то ли устало вдохнуть, то ли по-доброму хмыкнуть с забавной полуулыбкой на нежно-розовых, но всё ещё сухих губах.
— Ты выиграл, — Тэ говорит это немного отстраненно и бесцветно, но то самое виво⁹ отдаётся в висках и хрупкой, будто фарфоровой, груди.
Юнги такой по-странному и непривычно красивый, когда довольно улыбается от маленькой, но действительно важной для него сейчас победы. И Тэхён, что просто смиряется и празднует где-то в глубине души намного радостнее, чем тот же самый придурок — с невыносимыми заскоками — Мин Юнги.
И Тэхён играет, кажется, проникая в те самые ноты на черном нотоносце; пропитывается в деревянные крашенные в монохромный цвет клавиши и мелодию, льющуюся подобно песне соловья, отдаваясь в чужом сознании и сердце; отпечатываясь где-то в памяти этих стен и Юнги, что может только как-то совсем по-глупому счастливо улыбаться, словно действительно дразня недавнее поведение Хосока.
У Юнги теплые и мягкие на удивление руки — Тэхён чувствует их, когда тот, словно обняв его со спины, кладёт свои пальцы поверх его, что перемещаются совсем медленно — играя что-то в темпе адажио*. Красиво и отливает чем-то по-романтичному грустным.
— Хочу научиться также.
— Я не даю уроки.
— Жаль, — совсем тихо, почти неслышно.
Юнги целует Тэхёна. Выходит слишком по-детски, но почему-то и без того приятно. Бесцветные губы Юнги пахнут сигаретами и мятными конфетами, пока Тэ буквально впитывает в себя это ощущение — насыщенное чувство потерянности и радости, смешанной с чем-то, что не давало себе никакого объяснения.
Лепестки сакуры, что упали к ногам Юнги в недавнем, но уже туманном, прошлом, словно семена, дали корни вновь — и эти красивые нежно-розовые, будто и его влюбленность, деревья заставляют Тэхёна дышать чаще, больше, пытаясь захватить ещё чуть-чуть — насколько это будет возможно.
Юнги улыбается.
Тот самый затакт продолжающейся и, кажется, действительно существующей для Тэхёна «октавы».
***
«Октава» начинается именно сейчас, и никогда больше.
Примечания:
дубль-бемоль¹ — в отличие от обычного бемоля, понижающего звук на полутон, дубль-бемоль понижает звук на целый тон.
кон дольчерецца² — нежно, мягко.
леджиеро³ — легко, плавно, бездумно.
мистериозо⁴ — тихо, таинственно.
престо⁵ — быстро, интенсивно.
затактом⁶ — неполный такт, который дает начало музыкальному произведению.
бекар⁷ — значок, обозначающий отмену действия знаков «бемоль» и «диез».
восходящая последовательность⁸ — последовательность определенных звук (в данном случае — одного и того же интервала — септима), восходящая — идущая вверх.
виво⁹ — темп, средний между престо и аллегро.
адажио* — спокойно, медленно.