- интервал: секста.
И он действительно приходит, усаживаясь на холодные-холодные, недавно промокшие из-за дождя трибуны; пахнет минором и той самой малой секундой, от которой хочется прикрыть лицо белыми-белыми руками и никогда больше не видеть тот самый «play», нажатый на этой жизни, кажется, лишь для умиротворения; смотрит по сторонам, будто пытаясь найти что-то важное — может, оставленную, словно сгоревшими хрестоматиями, первую влюбленность, что похожа на стаккато — слишком легко, воздушно и при этом скачет вверх-вниз, не давая регулировать собственные, бушующие в груди и разрывающие её же, чувства.
От Тэхёна пахнет недавно съеденным клубничным мороженным — глупо, он знает; безумно наивно заворачиваться в синий-синий шарф, натягивать рукава, пытаясь согреть замершие и мокрые из-за моросящего дождя пальцы, а затем вцепляться ими же — только побелевшими и ничего не чувствующими — в нежно-розовый рожок с мороженным, вдыхая искусственный, но такой приятный запах, что впитывается в сухие губы, оставаясь в уголках и лёгкие.
Юнги совсем не видно — а Тэ так даже как-то немного легче. Он лишь подносит к губам оледенелые и противные на ощупь руки и прикасается к трещинам, в которых затаился тот самый ягодный, словно светло-розовый аромат и секста — между ними шесть ступеней. Ким боится — панически — ступить не на ту ноту — двоякое ощущение.
Юнги ни о чем совершенно не думает, просто пытаясь освободить свою и без того бестолковую тупую голову от лишних мыслей; смотрит на парней — включая Хосока — что как-то совсем по-нервному улыбается, будто пытаясь не выдать лезущие наружу эмоции. Выходит отчаянно плохо, и Юнги немного сравнивает это с малой секундой — и сам не знает, почему именно, но те слова из недавнего прошлого застревают в его голове буквально в одно мгновение, порой не давая спать по ночам — когда хочется спросить самого себя «а есть ли смысл продолжать всё это?»; а хочется почему-то, к сожалению, чуть ли не всегда.
Ему холодно, но он всё равно в открытой белой футболке и черных с какими-то непонятными, словно детскими узорами, шортах. Волосы влажные из-за прошедшего недавно дождя; уже начинают кудрявиться на концах, будто напоминая о существовании этой не самой хорошей — по крайней мере, в понимании Мина — особенности. Он пытается как можно быстрее завязать шнурки, но руки почему-то совершенно не слушаются, а сердце колотиться слишком быстро — в темпе аллегро — ощущение, будто Юнги сейчас сыграет «Полёт шмеля», обрадовав бедного-покойного Баха.
— Эй, Юнги-я, не парься. Тренировка же, — Хосок нервно хихикает, и Юнги мог бы посоветовать ему «не париться» как раз самому, но почему-то молчит, пытаясь наклониться ещё ниже — уже чуть ли не касаясь своими кудрявившимися кончиками волос отвратного из-за грязи, принесенной на ученических кедах, пола.
— Со мной всё нормально, — буквально чеканя каждое слово, пытается вбить эту информацию в чужую голову Юнги.
«Почему я ударил его тогда?»
«А главное — почему сожалею об этом?»
— По твоим красным щекам и не скажешь, — и снова этот нервный, будто влюбленный смешок.
Юнги буквально уверен, что Чону нужна помощь психиатра — а заодно и ему тоже, потому что всё это как-то слишком неправильно и невыносимо; смахивает на клинику, где нет ни пациентов, ни больных — одни сплошные идиоты.
— Тебя девушка бросила? — и опять это какое-то слишком-чертовски-неприятное улюлюканье на заднем плане, когда Юнги уже почти справляется с этим бесящим бантиком на кедах.
— В какой-то степени... Это я её бросил. В прямом смысле этого слова.
Назвать Тэхёна девушкой — Юнги... Нет, определенно Мину не нужно и не хочется, чтобы Тэ имел хоть какое-то отношение к противоположному полу. Наверное, потому что Ким Тэхён на то и тот самый грустный, утонувший в черно-белой клавиатуре мальчик, чтобы влюбляться в него вот так — слишком отчаянно, красиво; и снова, и снова — самая настоящая реприза.
— Оу, — Хосок садится рядом, буквально отодвигая какого-то парня, пребывавшего до этого на этом месте, в сторону — то ли влево, то ли вправо, то ли вперёд — или назад; неважно как-то. — А я уже подумал, что девушки... Ну это, Юн, не твоё.
Юнги почему слишком резко завязывает шнурки на втором кроссовке и тяжело выдыхает. Наверное, ему всё-таки до сих пор немного не по себе, хоть смирение уже давно стало его основной особенностью и чертой характера. Наверное, потому что он так-то никогда не имел четкого разделения всему этому. Просто... Есть Ким Тэхён и его собственный отвратный характер. И, кажется, на этом заканчивается вселенная — и где-то вдалеке, совсем тихо, будто и вовсе нет, играет отрывками тот самый perfect — hedley. Грусть, что мешается с остатками легато и красотой, спустившейся с небес — и Юнги сейчас далеко не о том, что любит играть тот самый Тэхён с поломанным взглядом и идеальными пальцами талантливого пианиста; у него обычно нежно-розовые потрескавшиеся губы и куча нужных-ненужных нот, что останутся в воспоминаниях того самого Мин Юнги, который вновь не может справиться с чертовым бантиком на конце.
— Ты точно в порядке? Может, тебе это... Домой пойти?
— Чёрт, Чон-мать-твою-Хосок! Со мной всё отлично, — выходит достаточно зло, рефреном отзываясь на самом конце.
— Да понял я, понял. Успокойся только.
А Тэхён тем временем снова перебирает пальцами оставшуюся слякоть, словно летающую в пропитанном минором воздухе. У него рядом сидящий, почему-то по-нервному хихикающий Чимин, и Тэ не хочется лестно отзываться об этом — но и наоборот как-то совсем не получается. Просто... Они, словно те самые черно-белые клавиши. И ничего не меняется, потому что два мажора — это как-то слишком в такой гармонии, где правит нейтральность и краски мешаются между собой, образуя светло-серый.
— Я так рад, что и ты меня позвал, — улыбается, как-то совсем по-глупому — или по-детски — Чимин, пытаясь сохранять серьезное выражение лица, но что-то определенно идёт не так, создавая из чужих эмоций настоящую бурю, смешанную с мажором вкупе с октавой. Красиво смотреть на чужую улыбку вот так — словно слышишь, как на заднем фоне вновь играет соната без сплошных бемолей или ненужных тут диезов.
— Всегда пожалуйста, — выходит с каким-то разочарованным вздохом; Тэхёну немного дурно — ждать столько времени становится уже каким-то наказанием, требующем большой нагрузки на и без того рвущиеся на части, словно неправильно натянутые струны фортепиано, нервы.
— И да. Я не хотел тебе говорить тогда... Когда ты заявил, что идешь сюда, то был настолько полон решимости, что мне стало даже как-то немного страшно. Наверное, за Юнги в большой мере, — он по-доброму и даже как-то со смехом хмыкает, смотря на то, как Тэ слушает его лишь вполуха. — Не решился остановить тогда. Но сейчас... Ты серьезно думаешь, что этим докажешь хоть что-то?
— Я так искусно не играю выученный наизусть этюд собственного сочинения, как он обходится с моими нервами, — Тэ, словно авто-заменитель меняет это «чувства», пропитанное ядом и пустыми, сошедшими в один темный подвал, надеждами на простое, словно сказанное с тщетной обидой — всем же всё равно, включая Юнги — «нервами».
— И что ты этим сможешь доказать, кроме того, что можешь смотреть на него после того, что он тебе сделал?
— А что он сделал, Чимин? Он просил к нему не подходить. Я обещал — где-то в глубине себя — так точно, а тогда не выполнил общение.
— Ты сейчас серьезно, Тэ? — Пак буквально взрывается, переходя на то самое настырное в его исполнении «крещендо». — Пойдём-ка отсюда, с таким-то настроем, — он хватает чужую холодную, буквально замороженную руку, пытаясь сдвинуть того с места, но Ким лишь раздраженно вздыхает (немного морозный) воздух, накопившийся в лёгких.
— Отстань, Чимин. Я разберусь... Сам, — и ему непременно хочется добавить то самое «наверное», но ему и без того не верят от слова «совсем».
Юнги же смотрит на того самого, пропитанного минором и отсутствием мажора, парня и не может поверить, что тот всё-таки пришёл — просто так, без всяких «будешь должен» и прочего, что Мин совершенно не смог бы произнести тогда вслух, даже отчаявшись настолько, насколько был отчаян сейчас.
— Эй, Юнги, чего уставился? Давно ботаников не видел? — Мин чувствует руку кого-то из собственной команды, и подавляет зарождающиеся чувство — развернуться и встряхнуть эту тупую пустоголовую тушку прямо тут — на глазах всех; но сдерживается, лишь посильнее сжимая длинные пальцы в кулаки, оставляя на этих самых ладонях «полумесяцы».
— Я бы на твоём месте не недооценивал их, — он пытается ответить как-то совсем отстраненно от ситуации, и действительно холодно — но выходит, и правда, довольно фальшиво. «Но он тупой, поверит» — верно.
— Что? Юнги? Ты серьезно? Ты только глянь на них.
— Что-то не так? — Хосок по привычке собственной неизвестно откуда взявшейся злости окидывает парня взглядом; у него в руках баскетбольный новый мяч, выделенной школой — дождались, боже — и парочка ударов на случай сопротивления и несогласия со словами старших.
— Да нет... — парень как-то совсем неловко дотрагивается до своей шеи, будто пытаясь скрыть накатившее на него смущение, смешанное с раздражением. — Просто спросил насчет расписания тренировок.
— Я могу распечатать его специально для тебя, — «и приклеить на твой тощий зад», но смотря на Юна, Хосок почему-то совершенно отказывается от изначальной идеи всё-таки сказать это вслух.
Юнги нервно хихикает — и Хосок думает, что тот его просто-напросто решает передразнить за сегодняшние неконтролируемые приступы чего-то совсем непонятного даже ему самому, но у Мина это всё как-то слишком искренне. И Чон лишь улыбается, замечая на трибунах того самого Чимина и Тэ, что лишь слабо улыбается, сам, наверное, не замечая этого за собой (хотя где-то внутри хочется плакать — потому что он не умеет ничего доказывать, совершенно — впрочем, как и теоремы).
***
Юнги уже даже и не помнит о том, кто сидит на трибунах — в его глазах лишь отражение того самого мяча и радость соперничества, что рождается будто из воздуха — из ниоткуда, играя тут собственный «Полёт шмеля» безо всяких ошибок, когда сердце стучит так быстро, что, кажется, сейчас взорвется теми самыми волшебными брызгами шампанского.
— Отлично поработали, — кричит он, когда понимает, что уже как-то слишком совсем темно.
Дыхание сбито, руки будто трясутся от невыносимой, играющей в напряженных мышцах, усталости, пока холодный ветер обдувает взмокшее тело и промокшую чуть ли не насквозь белую — в прошлом — майку.
«Тэхёну нужно раньше возвращаться домой» — и это, наверное, что действительно первым прилетает в его голову, прежде чем остановить игру.
Он забавно смеётся на чью-то не совсем остроумную шутку, но звучит всё равно достаточно весело, чтобы улыбнуться и рассмеяться в ответную; Тэхёну нравится именно такой Юнги — но он знает, что Мин никогда не будет чувствовать себя с ним именно так; тогда зачем мучиться, пусть всё решит та самая неправильно сыгранная в тот день их встречи нота.
Просто... Это похоже на снег с дождём — слишком мерзко и противно, чтобы говорить об этом больше одного раза — и этого больше, чем достаточно. Но оно всё равно будет — ибо закон природы.
Он лишь слабо хмыкает, показывая, что им пора — а Чимин только как-то совсем и снова нервно кивает кому-то в толпе, пока та наконец-то расходится мелкими кучками — кто куда, и непонятно, зачем.
Юнги провожает Тэхёна взглядом — и наверное, отпускает вот так — с огромным сожалением и комком в горле, что застрял там, словно самым настоящим бемолем, что не даёт дышать. И пока чужая парка скрывается где-то в сумраке, буквально растворяется в этой уже темной ночной пучине, Юн выдыхает в небесную темноту, словно давая старт появляющимся там — на небосклоне — звездам. Тэхён может говорить о нём — об этом кладбище звезд — или звездном кладбище (неважно) и играть самые настоящие шедевры. Жаль, что Тэ и сам — шедевр.
Смех буквально сжимается в один-единственный сосуд и взрывается там, окончательно заставляя забыть былое веселье. Грустно; пробирается и растет внутри гнилым, но крепким мицелием, затвердевая между легкими и сердцем — а то стучит, продолжая пускать эти отравленные корни — темно-синие.
Он переодевается как-то совсем быстро, не задумываясь принимает душ, вытирая непослушные волосы; сушит их махровым, нуждающемся в стирке, полотенцем и ворчит насчет кудряшек. Надоело. Н а д о е л о. И Юнги даже конкретно не может сказать, что именно. Просто, наверное, всё-таки всё. Он держит в руках собственные сухие и чистые — в отличие от тренировочных — вещи, что пахнут порошком с лавандой и пытается успокоиться. Выходит паршиво — а если честно, как-то совсем никак.
Он только находит в себе силы взять висящую на старой, уже чуть ли не отломленной сто раз вешалке, кофту, сминая приятную на ощупь ткань во всё ещё холодных руках. Запустить длинные пальцы в карманы в поиске заветных ментоловых конфет — вкусно, противно, сжигает, красиво — на Тэхёна похоже. Не клубника, нет. Только не про Тэхёна.
«Я делаю шаг вперёд. Благозвучие. Септима?
От кого: V»