- интервал: квинта.
И больше не подходи ко мне, люди косятся.
А Тэхён и не подходит, словно забывая тянуть за собой своё бренное существование с мелкой надписью на грани — «жизнь»; словно забывает читать ту самую подпись; а буквы там, и правда, непонятные, как диаграмма тэхёновского, давно монохромного сердца: одни сплошные «___» и пропитавшееся в синие, прогнившие вены «вдох – выдох».
Тэхён стирает самого себя остатками ластика и не оставляет попыток спасти; спасти Тэхёна, оставшегося в старых стенах музыкального класса и тихого «прости»; не оставляет ничего, кроме сломанного пополам карандаша и черно-серых троеточий; ничего, кроме кричащей пустоты и ветра прошлого, дующего в спину из незакрытого окна.
Тэ мечтает впитаться в теплые одеяла и мягкий свитер Чимина, заставив себя забыть об этом проклятом, важном-неважном, лживом и трещащим, словно те самые старые доски, чёртовым «я люблю тебя»; и поломанным, тонущем, словно он сам, «прости».
Тэхён пропадает; умирает; подыхает; исчезает; всё ещё существует ― как хотите. Он ― вновь просто Тэхён, что слышится своими словами лишь в звуках фортепиано; просто Тэхён, что отражается в собственных произведениях и пропадает там, словно вымышленный мальчишка. Тэхён ― тот самый не-Тэхён., что оседает пеплом сожженных в страданиях нот на нотоносце.
А Юнги ― всё ещё просто Юнги, для которого молчание ― далеко не способ общения (как для Тэхёна). Он хочет говорить, кричать; черт возьми, биться об чужой школьный шкафчик головой и чувствовать этот запах чужих волос... тэхёновских волос, и молчание, бегущее по венам лепестками сакуры. Просто Юнги не хочет говорить, что в его жизни происходит что-то не так; не по плану.
И вообще, Тэхён в его глазах ― одно сплошное «не по плану», ломающее, рвущее на части те бесцветные нити, которыми сшиты его судьбы (а их, и правда, несколько). Юнги не хочет, черт возьми, думать о Тэхёне, говорить о нём; и вспоминать, вообще-то, тоже. Не хочет буквально ничего, потому что этот мальчишка с папкой нот в руках и чертовыми пожелтевшими даже в сознании сонатами буквально заседает где-то между ребер и отказывается уходить.
И волонтерские школьные работы эти ― тоже не по плану; но чуть меньше, чем Тэхён, что не появляется на глаза ни сегодня, ни завтра, ни через чертову неделю; но остается рядом лишь воспоминаниями, будто и не уходил. И эта радостная улыбка, и это чертово разочарование, бьющее по сердцу. Юнги запомнил и хочет-не-хочет забыть (забывать).
А Тэхён не хочет забывать, потому что «я не пойду сегодня в школу, Чимин. Прости. Как-нибудь потом. Да, я заболел. Извини. Давай, пока»; потому что «нет, мам, у меня не депрессия. Всё нормально, правда. Просто мне немного плохо»; потому что «я больше не подойду, прости, Юнги». Потому что «прости меня за моё существование».
Тэхён ― мелодрама, которой, просто-напросто, и правда, нет. Она выброшена на встречу ветру, разлетаясь пожелтевшими заляпанные листьями и сгорая под солнцем. Тэхён ― одно сплошное монотонное разное; бесцветное цветное; черт возьми, такое непонятное, что... (ничего).
***
Юнги понимает в этот день, что больше не может; не может жить чертовым одним-единственным воспоминанием и чужой улыбкой, стоящей перед глазами; не может терпеть; не может... просто ― не может.
Он навязывается в одну группу по уборке территории в городском саду вместе с Чимином и Тэхёном, не подозревающими об этом; договаривается с тренером, взявшем за это ответственность и решает, где он возьмет на всё это двадцать тысяч вон, потому что «Юнги, «пожалуйста» ― в карман не положишь». И Юнги соглашается, потому что чертово «будешь должен» застревает в голове вместе с Тэхёном.
Тэхён остается для него мистерией, каким-то непонятным миром; теми самыми «монотонными разными» и «бесцветными цветными»; белыми нотами на черных страницах. Тэхён, словно, проскальзывает между нажатыми старыми клавишами и не возвращается обратно, оседая на дно выбеленными, словно и душа, хрестоматиями. В его жизни играет «та самая левая педаль»*, что и не носит названия вовсе, словно отшельник, словно брошенный щенок; словно и сам Тэхён.
Юнги подходит совсем тихо, понимая, что здесь ему, и правда, не рады. Тэхён смотрит потерянно, словно сквозь него, видя эти бесцветные нити и органы (бешенное бьющееся сердце внутри), но не видя самого Юнги, стоящего перед ним. И ощущение, что между ними квинта. Лишь пять чертовых ступеней, чтобы достигнуть цели, но...
Нет.
― Если пришел, то помогай хотя бы, ― недовольно ворчит уставший Чимин, держащий в руках грабли, что руки трясутся от перенапряжения. ― Или пришел напомнить, что выше всех?!
― Тебе какое дело? ― Юнги не выдерживает, потому что, черт возьми, единственный момент, когда он может обратить на себя внимание, так это сделать больно; обидеть; задеть. И он ненавидит это больше, чем осознает.
― Черт возьми, ты лезешь не в своё дело, а потом ещё спрашиваешь? Зачем ты пришел, блять! ― Чимин не спрашивает, потому что и знать не хочет. ― Иди к своей команде и копай земельку, сколько влезет.
Чимин не кричит; лишь смотрит, что в глазах диссонанс своими мелодиями плещется. Пак дышит ровно и уверенно, будто и вовсе не бесится, хотя ощущение, что вот-вот ― и конец.
― Да замолчи ты уже!
― Хватит, ― это тихое, поломанное и выбитое из чужих уст «хватит», топит Юнги в собственных эмоциях. Тэхён загнанно смотрит куда-то вниз, медленно поднимая глаза на Юнги, что лишь открывает поганый рот и вдыхает-выдыхает пропитанный руганью смог.
А в голове лишь: «Ты сказал не подходить к тебе, но подходишь сам. Зачем? Я хочу умереть умереть умереть умереть умереть умереть умереть умереть хватит», убитое ещё тогда, в зародыше, потому что «нельзя говорить, нельзя».
― Да заткнись ты-то! ― Юнги толкает Тэхёна на землю, и сам не знает, почему (нет).
Потому что хочет показать, что, и правда, ненавидит всем сердцем (нет), потому что хочет сказать, что презирает его (нет); потому что отказывается принимать эти чувства (уже принял). Потому что все эти «потому» сводится лишь к одному ― к бесконечной пустоте и эху, разрезающему перепонки.
Чимин касается чужой щеки, лишь губами спрашивая «ты в порядке?». И Юнги чувствует это выдуманное-не-выдуманное чужое тепло своей, холодной замерзшей рукой, чьи пальцы сжаты в кулаки; ощущает запах порошка с мягкой рубашки, хоть вдыхает лишь пыль; слышит это молчание и вдохи-выдохи. Юнги понимает, что действительно пропадает где-то внутри Тэхёна; тонет в нём; умирает, потому что рушится на чертовы никогда больше не собранные части.
― Пожалуйста, уходи. И не подходи к нему больше, ― спокойно просит Чимин, хотя в нём слышится мольба. Пак умоляет, потому что видит эту темно-синею боль и отчаяние, остающееся на дне чужих глаз нерастворившимся сахаром, потому что там холодно-холодно и... наверное, ещё раз х о л о д н о.
Всё начинается романтическими записками и заканчивается просьбами об уходе. Чимин лишь просит; Юнги лишь выполняет. Тэхён... Тэхён лишь существует. И всё, и правда, остается на своих местах. Так должно быть всегда.
Всё заканчивается сейчас. Прямо сейчас. И не начинается больше никогда.
Тэхён впивается белыми пальцами в чужой домашний свитер и вдыхает-выдыхает запах знакомого чиминского порошка; утирает слезы и оставляет надежду, положенную рядом со своей любовью, ещё тут, на этой грязной и пропитанной отчаяньем земле. Тэхён рассыпается, стирается, исчезает; рисуется бесцветными красками, и убегает в мир, где «есть Мин Юнги».
Тэхён перестает ненавидеть баскетбол.
Он и сам не знает почему. Просто потому что на следующий день он решает отправится на его тренировку, чтобы сказать «я не следую твоим советам». Сказать это, имея в виду, потерянное между наигранной ненавистью и боязнью нежно-розовое и теплое «я тебя лю...»
Примечания:
«та самая левая педаль»* ― имеется в виду педаль фортепиано, которая заглушает звук (делает его тише). Насколько я помню, две педали имеют название, но именно эта не имеет. (пс, я могу ошибаться).