ink drawing

Тэхён раскладывается на те самые чёрные и белые клавиши, в очередной раз ставя жизнь на паузу и не находя проклятый, чертовый-не-чертовый «плей». Тэхён не хочет находить, потому что не нужно, потому что не важно; потому что никогда не приходилось. Тэ заворачивается в собственные печали, словно в мягкие домашние одеяла, пахнущие когда-то пролитым глясе и яблочным шампунем. КимТэ устает от обычных «вдох и выдох», где-то выдыхая последние мысли и почерневшие мечты, пропитываясь бризом с заброшенного в желаниях моря и лёгким ветром-зефиром, играющимся с сухими, словно солома, волосами. 

Тэхён не знает, что делать со всем происходящим; и, если честно, и знать не хочет, потому что в музыкальном классе всё время мягкий и такой тёплый Пак Чимин, похожий на котёнка. Только знает и думает он больше, чем Тэхён, что тонет в самом себе и больше не имеет возможности дышать, пока в лёгких расцветают диахромные проклятые орхидеи. Больно-красиво.

Юнги встречает Тэхёна каждый раз после тренировок, пока тот, забрасывая на плечо сумку, ждёт Чимина. Юнги видит Тэ в коридоре школы на перемене, когда тот, забившись в угол, что-то пишет в нотной тетраде и задумчиво вздыхает. Мин видит Тэхёна там, где его и быть не должно ― в собственных словах и пропитанных минором действиях, в мыслях и в чёртовом сердце. 

Юнги понимает, что скатывается в бездонную пропасть с черным прахом, когда идет договариваться с тренером насчет Тэхёна; понимает, что больше ничего на самом-то деле не понимает, когда снова пишет эти записки и оставляет в папке с нотами; понимает, что делать что-то с этим поздно, когда решается пригласить Тэхёна на матч. И плевать, что Тэ ненавидит баскетбол.

... Юнги встречает Тэхёна после занятий, будто совершенно случайно оказываясь возле его класса, где опять чертовы унижения и запуганный поломанный взгляд, смущение, граничащее с желанием сдохнуть и комок, застрявший в горле, когда чужое касание вновь заставляет вздрогнуть. Тэхён впивается в собственный растянутый свитер и сдавленно бормочет что-то учителю истории, смутно напоминая даты войны. Юнги слабо улыбается, кивая головой, в которой лишь «мило», потому что не знает.

Не знает этот страх, похожий на клиническую смерть, и не меньше; не знает это смущение, когда горят уже не щеки, а что-то внутри, от чего остался лишь пепел... больше похоже на пыль на старом шкафу; не знает Тэхёна, что не хочет знать Мин Юнги. И, вообще-то, всё это, безусловно, правильно, словно та самая кварта. 

Юнги упирается в холодную, словно он сам, стену и задумчиво вздыхает-выдыхает наполненный ожиданием воздух; крутит в голове своё уже не столь уверенное «я всё уладил. Ты обещал мне кое-что?» и смущенно прикрывает лицо руками, счастливо улыбаясь. Словно влюбленная девчонка. А внутри какое-то необъяснимое тепло, похожее на утро, когда не нужно никуда идти; на горячее кофе в дождливый день; на друзей, что шутят, когда хочется плакать; чувство, похожее на самого Юнги... и лишь чуть-чуть Тэхёна.

А Тэхён лишь поправляет свои круглые очки и тихо бормочет своё запуганное «что-то не так?», потому что у Тэ, и правда, всё сплошное «не так». Тэхён такой тёплый, но грустный, словно какой-то подростковый фильм про несчастную любовь; Тэхён такой, что у Юнги счастливая улыбка и непонятные, мешающиеся мысли; Тэхён такой Тэхён, что Мин забывает, что и следовало бы говорить, делать... дышать. 

Тэхён похож на первое свидание.

― Я... ― и Юнги действительно забывает, как говорить, когда Тэ поднимает на него задумчивый взгляд и поправляет волосы. ― В общем, я хотел сказать, что с физкультурой у тебя всё нормально. 

― Правда? ― шумно выдыхает КимТэ, что слышит даже рядом стоящий Юнги. ― С-спасибо тебе. Это, п-правда, для меня очень в-важно, ― он слабо улыбается и мнет в руках и без того ни на что непохожий конец мягкого нежно-розового свитера. 

― Ты об... Ладно, забудь. Мне нужно идти. И больше не подходи ко мне, люди косятся. 

И у Тэхёна обрывается последнее: будто рвется та самая струна в фортепиано, будто плавающие в венах киты, погибают раз и навсегда; будто что-то остановилось, как те самые странные часы его дяди. Тэ грустно улыбается и качает головой, потому что «всё правильно, мы никто друг-другу». А Юнги с силой прикусывает и без того больную покрасневшую губу и мычит куда-то в пустоту, надрывая собственные связки немым криком отчаяния, похожим на ту самую бездну, в которой оказался он сам и никто больше. 

Тэхён потерянно улыбается и что-то бормочет, что Юнги и разобрать не может, но качает головой и уходит. Уходит, потому что не остается больше ничего, как развернуться и удалиться; не остаётся ничего, как промолчать и кричать внутри, надрезая. 

Тэхён опадает к его ногам всё теме же лепестками сакуры и не понимает; не понимает, на самом деле, ничего; не хочет понимать, потому что что-то предательски сжимается между ребёр, играя, кажется, самый последний в его жизни минор. Тэхён смотрит на коридор сквозь слёзы и печально хмыкает, сгорая между этими «И больше не подходи ко мне, люди косятся». И эта глупая невозможная-возможная надежда подыхает вместе с ним. 

И он вновь сжимает край своего свитера, но теперь лишь от невыносимой темно-синей печали, цветом с самого Тэхёна. Тэхён, кажется, опадает сегодня и не расцветает никогда. 

***

Эти чёртовы теоремы, мешающиеся в голове; эти невыносимые формулы, исписанные на чужих белых запястьях; эти... этот Мин Юнги. Тэхён помнит, кажется, каждое чёртово движение Юнги; каждый его взгляд наизусть. Тэхён помнит Юнги и не хочет забывать, потому что...

Тэхён зарывается в одеяла, в Пак Чимина и прижимается ближе, вдыхая запах порошка и духи, что остаются на шивороте рубашки и сухих, словно елочные иголки, волосах; что опадают на мягкие одеяла и впитываются в выкрашенные в однотонный стены; что остаются в самом Тэхёне, дышащим чужими обещаниями и смогом от чужих ментоловых сигарет. Тэхён не хочет помнить хоть что-то, сваливая всё на резкую амнезию. Тэ не хо... А впрочем, не важно. 

― Хосок пригласил меня на матч, ― выдает с улыбкой Чимин и мечтательно окидывает взглядом белый потолок, потому что, и правда, «картина из мечты».

― Я рад, ― Тэхён печально улыбается и прячет лицо в пуховой подушке, дыша пылью; дыша дихлофосом и чужими словами, задыхаясь где-то на чертовой тонкой грани-лезвии; прячется от Чимин; скрывается от мира, от Юнги... Вообще-то, и от самого себя. Тэхён просто-напросто не знает края своему банальному выносимому-не-выносимому «прячется».

И Тэхён действительно рад (только дырявит насквозь, где в дыру в груди пыль туда-сюда хлещет волнами) . 

Тэхён прижимается к такому теплому, словно котенок, Чимину сильнее и выдыхает-вдыхает это лживое, наполненное мольбой и глупостью: 

― Я тебя люблю.

И Тэ, и правда, не знает, зачем делает это. Просто ему нужно что-то сказать, а Чимин не хочет ничего слышать. Просто Тэхён ищет это тепло, заботу и... чёртову замену Юнги, что «И больше не подходи ко мне, люди косятся». Потому что они, действительно, из разных миров и тональностей. 

Темной-синий минор в чужих венах и тихое, поломанное на двоих, тэхёновское «прости».