ink drawing

Тэ крутит картину своей жизни снова и снова, будто пытаясь найти деталь, эпизод, что он пропустил, но краски воспоминаний лишь пустеют и обрываются черно-белыми пыльными остатками, оставляя послевкусие: горечь на кончике языка и тяжелый вздох, вставленный между терзающими дырявыми мечтами; мечтами забыть всё это, оставить остатки памяти где-то в бездне, кинуть эту пыль, что больно бьет по глазам, в черное море, замереть и умереть между строк, играя роль лишь привычной всем «и» в длинном предложение. 

И Тэ устало падает на кровать, когда голова окончательно отказывается думать. Он заперт в собственных ребрах, в неправильных аккордах и просто-напросто обычной и приевшейся к его жизни приме. Тэхён не хочет признаваться, но он тот, кто давно умер, утопился в нотах, рассыпался на квинты, терции, уменьшенные и увеличенные септимы, на черно-белый и пожелтевший оттенок старых хрестоматий. Тэхён — несыгранный этюд, сломанная струна, белая клавиша, выкрашенная в черный. Тэхён — что-то такое непонятное и необъяснимое, но привычное, обыденное... Такое чисто «никакое».

У Тэ выворачивает внутренности, а легкие давятся пылью со старого шкафа, подоконника, мечт, положенных где-то там, возле старого фортепиано в музыкальном классе. И в голове лишь тот холодный голос: голос Юнги, от которого непроизвольно хочется кричать, выть, и у Кима, определенно, лопаются перепонки. Сквозь ухмылку нервный смех, переходящий в истерику. Температура и сбивчивое дыхание, мобильник с открытой перепиской и не отвеченным Паковским «Ты в порядке?». 

Тэхён не в порядке. И никогда не будет в порядке.

У Тэхёна трясутся руки и, кажется, дрожат губы. Он готов поклясться, что сходит с ума, но вовсе не от простуды, не от температуры и горящих красных щек, не от цифр на градуснике, не от раздирающего горло кашля, не от этого, нет; от грязных и непонятных самому мыслей, оставляющих черные следы на чистом разуме, будто пачкая специально, намеренно, до всей собранной в кулак злостью. И Ким был бы рад, если бы откуда-нибудь вышла злая уборщица и выгнала тех, но нет — всё остается так, как быть и должно: Тэхён с его испорченными мыслями, что сеются, словно семена одуванчиков; буквально везде, куда уносит ветер — ветер чертовых перемен, от которого Тэхён замерзает, обжигается и сквозь боль скулит куда-то в подушку, оставляя на краю влажный отпечаток от ряда ровных зубов. Больно... до крика, до невыносимости, до вопля, перерастающего в шепот, до звезд, что больше не светят, до Земли, что больше не крутится — до невозможности.

Они с Чимином, словно те самые клавиши на клавиатуре — черные и белые, и у Пака, впрочем, как всегда — мажор, а у Тэхёна — сплошные бемоли, оставленные для «просто так». Перед глазами пелена непринятия самого себя, отталкивание тех мыслей, что лезут в голову и в, конце концов, Тэхён сдается. Сдаётся, когда банальные фразы отрицания топят сами себя. 

Тэ устал, и поэтому он отвечает, поэтому просит Чимина прийти, навестить; развеять атмосферу, что душит длинными черными пальцами, схватывая бледную шею, сдавливая, словно тисками. Тэхён задыхается, выдыхая смог из собственных прогнивших легких, что где-то молча играют свой неповторимый минор... 

... Всё начинается с простуды и заканчивается неудовлетворительными оценками, недовольными учителями, качающим головой из стороны в сторону классным руководителем и опустившимися руками. 

Тэхён не знает, что делать: начиная с проблемами по физике и заканчивая физкультурой, потому что теперь учителя отказываются ставить ему по легким и почти ненужным предметам оценки «просто так» и «чтобы были». Ким вцепляется пальцами в волосы и отказывается понимать хоть что-то, мирится с происходящим и пытаться исправить. Он хочет закрыть глаза и представить другой мир; мир, где нет кошмаров, что прячутся далеко не под кроватью; мир, где нет Мин Юнги; и мир, где нет самого Тэхёна. 

Тэхён запирается в музыкальном классе и отказывается выходить. Он больше не впивается в теплый свитер Чимина и не просит остаться, не носит вкусные шоколадные конфеты и клубничные чупа-чупсы, не забывает ноты на фортепиано и, вообще, он больше не Тэхён. То, что осталось в нём ― лишь сожженные остатки, что сгорели где-то между многоточиями и восклицательными знаками; между бемолями и терциями. Внутри у Тэхёна-не-Тэхёна черный пепел и затушенные сигареты. 

Ким больше не ждёт чудес, впрочем, как и не ждал раньше. Он лишь перебирает пальцами по клавиатуре и слабо улыбается уголками губ, когда мелодия сливается в единое целое. Нельзя думать, нельзя открывать глаза; нельзя вспоминать и помнить; нельзя. 

Первая влюбленность и симпатия Тэхёна опадает к ногам Юнги лепестками сакуры. Внутри у Тэхёна ливень и порывы зимнего ветра, что совершенно не греет. Тэхён умирает между аккордами...

***

Тэхён берёт дополнительные уроки и часто проводит время в библиотеке, совершенно забывая о Чимине, о клубничных чупа-чупсах и фортепиано в музыкальном классе, потому что что-то переворачивается в голове, и стадия «плевать» переваливает за черту «важно». 

Он ни раз встречает в коридоре учителя физкультуры и клянется как-нибудь зайти в тренерскую, чтобы объясниться и попробовать исправить ситуацию: хотя бы сдать какие-нибудь нормативы или представить какую-нибудь научную работу, связанную с физической культурой, на конкурс. Обещает, но как-то не решается выполнить сказанное пару минут назад. 

Тэхён окончательно забывает о каких-то там Мин Юнги, о баскетбольных мячах и нотах второй октавы, когда всё мешается воедино: узел печали, лоскуты тумана, что закрывают глаза и путают поломанные надвое запястья; демоны, засевшие под паутиной рёбер и отчаяние, похожее на белое вино. Тэхён понимает: несладкие остатки той самой бутылки гуляют по его душе волнами. 

Тэ провожает печальным взглядом потерявшего надежду самого себя, и простуживает оставшеюся гордость, потому что ещё чуть-чуть ― и сорвется. Ещё чуть-чуть ― и конец, похожий на лопающиеся мыльные пузыри. Ким потерянно натягивает тщетную улыбку. Чертовы зряшные мысли взрываются голову, разрывая перепонки. 

Он решается сегодня, оставляя включенную пыльную лампу работать; решается сегодня, когда руки отказываются писать, а щеки горят от перенапряжения; сегодня, когда не хочется ничего, потому что и не должно; сегодня, когда всё валится на пол и заставляет видеть этот мир сквозь ахроматические стёкла; сегодня, когда собственные обещания застревают в глотке невыносимыми комками и душат.

Тэхён идёт по тусклым коридорами, таким же пустым, как и он сам, медленно перебирая уставшими ногами. Его жизнь играет свой минор, угасая с каждым новым звуком, будто в конце строчки поставлено «pp»*. И свет желтых ламп режет по глазам слишком невыносимо, несравнимо даже с непонятной и убивающей разум физикой. 

Звёзды, что больше не светят и огонь, что давно превратился в пепел ― всё это и больше, ― Тэхён, павший между чужими терциями и стаккато. Такое ощущение, что у Тэхёна внутри играет сам Бах: медленно, тихо; так, что слышит лишь Юнги. 

Тэхён проходит в тренерскую совсем тихо, неслышно, пробираясь вперёд невесомой тенью собственных надежд и оставаясь внутри лишь потухшим огнём, что больше не греет, ни черта. И звон натянутого напряжения, что расползается по венам и плавит запястья; противно, мерзко и больно. Так, как оно только и умеет. 

КимТэ, будто остановившиеся часы, не делает и шага дальше: остаётся здесь застывшей фарфоровой куклой в блеклом свете заброшенной миром комнаты. И кажется, не хочет уходить. 

― Ты чего здесь делаешь? ― голос неожиданно врывается в голову, и Тэхён готов поклясться, что струна четвертой октавы внутри, наконец-то, дрогнула. Он боится оборачиваться и смотреть в глаза, потому что знает этот голос, потому что не перепутает его ни с чем. 

Испуганный поломанный взгляд вкупе с дрожащими ногами и губами, сердцем, что играет свою собственную польку; с мыслями, что сбивают друг друга и не дают думать; с надеждами, что простыли окончательно и бесповоротно. 

Тэхён не хочет отвечать; не хочет быть здесь, не хочет принимать происходящее за чертову реальность, врезающуюся в посиневшие вены и расползающуюся по ним бемолями и малыми секундами. 

― С-стою, ― неуверенно вытягивает из себя Тэхён, поворачиваясь и замечая знакомую светлую макушку, что непривычно бьет по привыкшем к сумраку глазам. 

― Неожиданно, ― хмыкает Юнги. ― Домой не собираешься? Поздно уже, ― он демонстративно смотрит на часы на своём запястье и в доброй насмешке качает головой из стороны в сторону. 

И Тэхён понимает, что если не утонул, то влип так точно, потому что Мин Юнги ― тот самый океан, в котором киты плещутся. Тот человек, в которого КимТэ втрескался окончательно; так, что пропускает его сквозь кожу и вдыхает уже даже не «через раз», чаще... Намного чаще. 

― Н-нет, ― он качает головой из стороны в сторону, от чего Мин Юнги прячет улыбку за кулаком; только бы не рассмеяться; лишь наигранно кашляет и прочищает горло как можно натуральнее. ― Я ищу тренера. Ты не знаешь, где он? 

― Что ты хотел? Я передам. Он уже ушёл, ― Юнги незаинтересованно пожимает плечами и проходит к столу, на котором всё также: слой пыли, как и в мозгах Шуги, розовые стикеры и куча ручек: использованных, новых, искусанных, сломанных, старых; таких, что хочется взять и выкинуть всё это к чертям (как и собственные мысли). 

― Он просил зайти к нему, чтобы решить проблемы с физкультурой, ― спокойно, более-менее успокоившись, застенчиво бормочет Тэ. Он хочет провалиться сквозь землю или просто-напросто исчезнуть, но продолжает стоять. Так, будто не боится. 

― Считай, что ты всё решил. Будешь должен. Иди домой уже, ― Шуга пинает какой-то футбольный мяч и тяжело вздыхает, потому что как решить всё это ― он и понятия не имеет. Просто хочется сказать что-то крутое и пафосное, чтобы у Тэхёна дыхание сбилось, а что будет потом ― становится как-то не особо важно. 

Потому что Юнги впервые хочет казаться крутым, невозможным и просто-напросто идеальным. Он мечтает о восхищенном взгляде Тэхена и его смущенных улыбках, так и оставленных в сумраке вечера, что спрятан от чужих взглядов далеко и навсегда. 

― Ага... Хорошо, ― Тэ радостно машет головой и убегает в ту же секунду, потому что ноги перестали слушаться еще тогда, пару минут назад.

Хочется кричать от радости, снова сесть за фортепиано и сыграть что-нибудь из Глинки, только бы не думать о Юнги, что, кажется, потерялся в сумраке туманной и потерянной комнаты, что, кажется, растворился также быстро, как и появился. Тэхен не разбирает дороги, стульев, что встают на его пути и окончательно забывает про невыключенную лампу в библиотеке, потому что все это становится как-то совсем важно-не-важно, нужно-не-нужно; «никак». 

... А Юнги не хочет думать, как он будет решать тэхёнову проблему с физкультурой, потому что занят он совсем другим. И это далеко не закидывание мяча в баскетбольное кольцо и не тренировка в полном одиночестве под покрывалом звезд. Скорее, всё с точностью наоборот, потому что:

«Будешь должен»