НАГЛЫЙ

Директор школы, увидев на пороге своего кабинета юношей помятого вида, громко икнул и шумно упал в свое кресло, которое издало противный скрип, словно недовольное весом хозяина.

— Проходите, — прохрипел Арсений Викторович, вынув из грудного кармана пиджака платочек, чтобы промокнуть им вспотевшие лоб и лысинку на темечке. — Что у вас стряслось?

Тут из-за спин парней выглянула Любочка.

— Присаживайтесь, — кивнул директор всем, приглаживая свои усы толстенькими пальчиками. Старичок-директор неоспоримо ассоциировался у Любы с Сантой, особенно, если пустить бороду, которая явно будет седой, как и усы.

Учительница опустилась на кресло-стул ближе к директору;
Рома демонстративно сел подальше от нее; Дима сел рядом с другом — Ромой; Вова, с очередной победной улыбкой, опустился рядом с Любой, слегка задевая ее своей коленкой, что не ускользнуло из‐под тяжелого взгляда Ромы.

— Что произошло-то? — чуть не всплакнул директор, прижав пухлую ладошку к сердцу.

— Арсений Викторович, — обратилась Люба к директору. — Я нашла их в мужском туалете, когда они дрались. Дело в том, что они все опаздывали на мой урок. Но причину своих разногласий они отказываются рассказать, — всплеснула руками молодая учительница.

— Дрались все трое? — озадачился директор.

— Нет, — покачали головой все четверо. — Вот этот, Дима Базавой, он не дрался, но является свидетелем, поэтому я и его привела.

— Хорошо, — кивнул старичок. — Хотя хорошего мало… Ну, рассказывайте, почему устроили беспорядок и сорвали урок?

В ответ, как и ожидалось, мальчики лишь отводили глаза.

— Молчать будем? — вскинул седые брови Арсений Викторович. — Знаете, мне, как и вам, наверное, не хочется выносить мусор из избы. Это похвально, что вы, как настоящие мужчины, умеете хранить молчание, однако, когда вы вернетесь сегодня домой в таком виде, завтра ко мне прибегут ваши же родители. Так что разговора всё равно не избежать. И лучше мы с вами тут всё тихо-мирно обсудим, чем будем вмешивать органы опеки или же сотрудников по делам несовершеннолетних… Хотите поговорить с ними?

— Не надо никаких органов! — занервничал Дима. — Я вообще ни при чем!

— Тогда расскажи нам, что не поделили парни, твои одноклассники? Вы из какого класса, кстати?

— Одиннадцатый «А», — тихо ответил Рома, вызвав трепет в груди Любы, одним лишь своим голосом.

Директор что‐то нацарапал на листке бумаги и задал ещё вопрос:

— Имена свои назовите, особенно, вы оба. — ткнул он колпачком ручки в сторону Ромы и Вовы, а затем записал имена всех троих. — Так, а теперь излагайте, я вас слушаю.

Рома, покусывая губу, отвернулся, тем самым демонстрируя нежелание рассказывать. Вова опустил голову.  

— Голову подними, у тебя кровь из носа идёт, — среагировала Люба, приподнимая лицо подростка за подбородок. Ромаа стиснул челюсти покрепче и с завышенным интересом стал разглядывать портрет президента РФ за спиной директора.

— Да остынь ты, — шепнул Дима Роме.
— Короче, я все расскажу, — выдохнул Базавой, за что Волков одарил его не нежным взглядом. — Только у меня есть условие. Я не буду говорить при ней, — покосился парень в сторону Любы.

— Что за неуважение к учителю?! — крякнул директор.

— Все нормально, — скромно улыбнулась Любовь Александровна, поднимаясь со своего места. — Возможно, это сугубо мужской разговор. Я выйду, — и покинула кабинет.

Люба решила не отходить далеко, а просто подождать снаружи. Она мерила шагами коридор, иногда застывая у окна. Её волновало состояние Ромы и причины его агрессивного поведения. Ещё не зная как именно, она очень хотела ему помочь. «Может не надо было вести их к директору?» — одолевали её сомнения. Но в противном случае не было гарантии, что они не начнут драку снова. Спустя какое‐то время дверь кабинета раскрылась, и показалось покрасневшее лицо директора.

— Люба, вы здесь? Очень кстати…

Любовь Александровна, цокая каблучками, поспешила к Арсению Викторовичу.

— Тут такое дело, — замялся он. — Драка, то есть причины драки, она заключается… Как бы это сказать. Один из мальчиков утверждает, что имел с Вами половую связь, — краснея произнес директор.

Люба резко побледнела. От страха вся кровь отхлынула от лица, ноги приросли к полу, в горле застрял ком.
  «Он рассказал! Он рассказал всё!» — пульсировало в голове. «За что же он так со мной?» — хотелось развернуться и убежать, спрятать голову, сжаться и никого не видеть. Однако, директор все также стоя в проеме двери, отступил на шаг назад, в кабинет, приглашая зайти Любу. Молодая учительница, сглатывая слюну, чтобы хоть как-то смягчить мгновенно высохшее горло, сделала шаг в кабинет. Чтобы скрыть дрожь в руках, она сцепила пальцы в «замок».
  «Люди желающие что‐то спрятать, отгородиться, закрываются руками. Они невольно скрещивают руки на груди, сцепляют пальцы в замок», — вспомнилось Любе, и она, уже успевшая сесть на свое место, сложила руки на столе, выпрямив пальцы. От кожаного стула веяло холодом; по-особенному громко слышалось тиканье часов, каждая отсчитанная секунда врезалась в сознание громким щелчком; тусклый свет лампы отражался на лакированном покрытии стола, а также в лысинке директора; монотонно гудел процессор компьютера, монитор которого бросал на лицо Арсения Викторовича голубоватый свет; за окном посвистывал ветер, а на подоконнике мирно стоял толстенький кактус в глиняном горшочке. Люба, боясь заговорить (да и не зная, что можно сказать), смотрела куда угодно, лишь бы не на присутствующих, которым известно о её постыдном поступке. «Позор! Ужас! Стыд! Скорее бы уволили… А вдруг еще и посадят?!»

— Ну, молодой человек, Вы готовы? — обратился директор к Крылову.

Люба осторожно повернула голову. Крылов, забив на кровь из носа, смотрел вниз. А вот Рома сканировал каждое движение своей учительницы по математике.

— Я прошу прощения, — прохрипел Вова.

—Что? — не поняла Люба.

— И я плохо расслышал, — поддакнул директор, подтирая платочком уголки губ. — Яснее давайте.

— Любовь Александровна, я прошу у Вас прощения! — скороговоркой выпалил блондин и сорвался с места, направляясь к двери.

— Завтра с родителями! — крикнул вдогонку Арсений Викторович.

Люба хлопала глазами, не понимая, что происходит.

— Я тоже в шоке был, — кивнул директор, намекая, что понимает состояние учительницы.
— Вы по таким причинам тогда собирались уволиться?

Люба, всё ещё не обретя дар речи, неопределённо кивнула головой.

— Все свободны! — подытожил директор. — А Вы, молодой человек, хоть и заступились за честь учительницы, что, безусловно, похвально и имеет благое намерение, пожалуйста, больше не увлекайтесь самосудом, а лучше сообщайте сразу мне.

— Простите, но я не наушник и не имею привычки стукачить и балаболить.

Директор поджал губы и, подумав, добавил:

— Что ж, тоже неплохие качества.

Базавой поднялся с места, следом встал и Ромаа. Они покинули кабинет, кинув напоследок «До свидания».

— Дети сейчас… Это просто кошмар, — покачал головой Арсений Викторович. А до Любы медленно доходило: Рома никому ничего не говорил, а его слова «я не наушник, не стукач, не балабол», адресовались ей. Видимо, по её лицу было видно и понятно именно Роме то, о чём она думала. Также медленно, словно по капельке, что медленно капали из ржавого крана в том злополучном мужском туалете, до её сознания доходили смысл каждого гневного взгляда Ромы, сжатого кулака и сопения через ноздри, за каждый добрый взгляд и жест с её стороны в адрес Вовы Крылова.

— Но что же именно произошло? — вслух пролепетала она, севшим голосом.

— Со слов, э… — директор глянул в листок перед собой, — Дмитрия Базавого, когда мальчики шли с урока литературы к Вам, на урок геометрии, один из учеников 11-го «А», сказал, прошу прощения, не мои слова, — отклонился в сторону собеседник, — что «у математички офигенные булки». Дальше у всех мальчиков завязалась болтовня о Вас. Думаю, не стоит уходить в детали этой болтовни, подобно Базавому, который мне всё рассказал, но в тот момент, когда, — взгляд директора вновь устремился к листку, — Владимир Крылов сказал, что, так я вновь извиняюсь, «трахал» Вас, то Волков сорвался с цепи. Они выясняли отношения и затеяли драку в туалете, где Вы Любочка, их и нашли, — подытожил директор.

Сердце утопало в нежности, голова кружилась от избытка чувств.  —

Понимаете, у них сейчас возраст такой, гормоны бушуют, а Вы правда очень симпатичны. Вы ничего плохого не подумайте, — на всякий случай предупредил старичок. — Вы мне во внучки годитесь! Я просто пытаюсь объяснить, что мальчишки не понимают, что своими действиями и словами выражают неуважение. Они любят Вас, уж слишком по-своему, по-современному. Они по-другому не умеют. Сейчас век такой, куда ни глянь — пропаганда секса и разврата. Дети растут со слишком раскрытыми глазами. Нет нужной цензуры, тем более на просторах интернета, доступ к которому имеет каждый ребёнок. Вот и любовь к кому-то они выражают через секс…

От слов директора становилось не по себе. Он так искренне верит, что она вообще ни в чём не виновата. Ну, точно «Санта»! Но как бы он поступил, узнав, что она имела связь со школьником? Тоже интернет обвинил бы? От стыда девушка резко опустила взгляд, чувствуя как теплеют щеки.

— Кажется, я своими речами Вас в краску вогнал, — извиняющимся тоном, проворчал старичок. — Хотите, я заставлю весь 11-й «А» извиниться? А то Волков там ещё всех поколотит, — хохотнул «Санта», от чего немного затрясся его круглый животик.

— Нет-нет, не надо! Взрослые дети не любят что‐то делать под чужую указку и могут возненавидеть по-настоящему!

— Как хотите, — развел руками Арсений Викторович.

Попрощавшись с директором, Любовь Александровна, медленными шагами, дабы разогнать застывшую кровь в конечностях, направилась в свой кабинет. Школа пустела на глазах, дети направлялись к выходу, что говорило о конце учебного дня. Дойдя до своего кабинета, Люба толкнула дверь, которая открылась под противный скрип изношенных петлей. Обняв себя за плечи и, глядя под ноги, учительница направилась к своему столу. Вдруг, резкий запах никотина ударивший в нос, заставил её поднять голову.
  Рома сидел на подоконнике и, раскачивая ногой в воздухе, смотрел на неё. В руке меж двух пальцев он сжимал дымящуюся сигарету. Поднеся её к губам, он жадно втянул в себя токсины, чтобы выпустить их наружу через ноздри.
  Когда Люба сидела в кабинете директора и слушала про героические поступки ученика, её сердце утопало в любви. Она была уверена, что и Рома сделал всё то, что он сделал, из большой любви к ней. Но в его взгляде сейчас не было ни грамма любви, ни тени нежности, ни намека на ласку. Он смотрел злобно и агрессивно. Невольно настроение Любы изменилось и она сама настроилась на волну гнева.

— Что ты здесь делаешь? — гневно спросила она, вспомнив, что её задача — держать его подальше.

— Ты весь день так опекала Вовочку. А мои раны зализать не хочешь? — ухмыльнулся Рома.

— Нет, тебя недостаточно помяли. Нечего зализывать, — пожала она плечами. — Ты же боксёр.

«А у боксёров сердца нет, что ли?», подумал он, но посчитал это ниже своего достоинства, и не стал говорить о душевных ранах, которые давно нуждаются в «зализывании». Потушив окурок об раму окна, Рома выбросил его в форточку.

— У тебя было что‐то с ним? — спросил он, боясь смотреть ей в глаза, молился, чтобы она просто сказала «нет», даже если это будет ложью; не смотрел в глаза, потому что они не смогут солгать. Лишь бы услышать от неё «нет», лишь бы услышать!

— А тебе какое дело? — фыркнула Люба.

Не тот ответ, не те слова, ставшие осязаемо тяжелыми. Они давили на всё тело, прибили все мечты, сломали все надежды. Он тупо стоял у окна и цеплял ногтем, под которым засохла кровь, облупившуюся краску с подоконника.

— Было? — прохрипел Рома, ни то спрашивая, ни то уточняя. Необдуманные слова, брошенные Вовой для понтов, засели в его голове. Больше всех из 11-го «Б», эти слова задевали Рому. Больше всех не хотел верить он. Больше, чем у других, у него была причина поверить — Любовь говорила, что ей нравятся малолетки.

— Ты не имеешь никакого права задавать мне такие вопросы! — высоко парировала она. На самом деле девушке было обидно. Просто обидно, что он хоть и набил морду Вове, но осмелился усомниться в ней, подумать о том, было или нет?

Вновь не получив того ответа, которого он жаждал услышать, парень развернулся к ней и в два шага преодолел расстояние между ними.

— Тебе так трудно дать прямой ответ на мой вопрос? Просто «да» или «нет»?

— Я не понимаю, к чему эти вопросы? Ты сам крутишь роман с Олесей, обжимаешься с ней на дискотеках, а от меня чего хочешь?! — прокричала Люба, сама не понимая, как так получилось, что имя Олеси, разъедавшее её изнутри как кислота, слетело с языка. На долю секунды губы Ромы дрогнули в улыбке. Ревновала! Она ревнует! Но вдруг и учительница использовала Вову точно также, как и Рома Ефимову? Витиеватая догадка сверлила мозг. Он всё ещё не продвинулся ни на шаг и до сих пор не знает, «было или нет»?

— В последний раз спрашиваю, что у тебя было с Вовой?! — рявкнул он, стукнув ладонью по учительской парте так, что ручка подпрыгнула и упала на пол, а из пожелтевших страниц книжки вылетели пылинки, затеявшие хаотичный танец. Люба моргнула и вжала голову в плечи. Казалось, это он тут старший, имеет право командовать и задавать вопросы.

— Н-не было, — заикаясь пролепетала Любочка. — Никогда и быть не могло, — зачем‐то добавила она, глядя, как разглаживается его лицо, сдвинутые брови возвращаются на свои места, перестают так раздуваться ноздри, перестают так пульсировать желваки на челюсти, а карие глаза теплеют, наполняясь нежностью, по которой она так соскучилась. Сделав осторожно шаг к ней, он встал ближе, чтобы дышать любимым запахом сирени.

— Я Олесю даже не целовал, — совсем тихо, с хрипотцой в голосе, зачем‐то проронил Рома, протягивая руку к ней. Между ними зависло молчание. Относительное молчание, так как молчали лишь губы, а говорили глаза. Он осторожно, боясь спугнуть её, касался пальцами её пальчиков.

— Я не могу без тебя, — все-таки сорвалось с его губ. Она снова сжалась, зная, что несёт ответственность за все те слова, что могут быть здесь сказаны. Ну и сука же ты, Любовь! Ведь именно тех слов, которых он не должен произносить, так хочется услышать! Окунуться в их тепло, раствориться и не чувствовать тяжесть за то, что любишь.

Увидев, как она отступила на один шаг назад и опустила взгляд, он заговорил вновь:

— Не торопись гнать меня. Я знаю, ты тоже любишь меня, но просто боишься. Не надо бояться, я никогда никому ничего не скажу о нас!

— Нет никакого «НАС!» — нашла в себе силы ответить Люба, одновременно прожигая и своё, и его сердце этими словами, словно проливая кислоту на грудь, где так трепещется сердечко.

— Я влюбился в тебя с первого дня, стал плохо учиться, чтобы был повод чаще видеть тебя! Я перед каждым занятием специально уходил из школы, ждал пока разойдутся мои одноклассники и лишь потом приходил в этот класс. Я делал это, чтобы никто и не подумал о тебе того, чего ты так боишься!

«Так поэтому он опаздывал?» — дошло до нее.

Он взял её руку и поднес к своему лицу.

— Ты можешь мне доверять, — прошептал Роман, прикоснувшись губами к её ладони. Лишь от одного легкого прикосновения, Люба прикрыла глаза, стараясь не терять рассудок. Он сделал ещё шаг навстречу к ней, и, всё также плавно и осторожно, потянулся к её волосам, стягивая тугую резинку, зажавшую волосы в хвост. — Люблю, когда твои волосы распущены, — прошептал он у самого ушка, запуская свою ладонь в её волосы.

— Не надо, Ром… — прошептала она, невольно выгибаясь ему навстречу. Он, наконец почувствовав ласку, поверив, что любим, обнял её, крепко прижав к себе, уткнулся носом в её волосы.

— ЭТО КАК? — резко разрезал слух чей‐то визг. Роман поднял голову в направлении источника звука и увидел в дверях Ефимову Олесю. Волков быстро выпустил Любовь Александровну из объятий.

— Олеся, ты все неправильно поняла, — начал Роман, мысленно прикидывая: если они не целовались, на сколько странно выглядит то, что он обнимал учительницу?

— Так вот кто все-таки трахал её! Не Вова, а ТЫ! Поэтому ты так взбесился? А может вы оба по очереди трахаете её? — заорала Олеся. — Или всем классом?!

Любовь Александровна затряслась. «Это конец! Теперь точно конец! Стыд, позор и тюрьма! Теперь точно!»

— Заткнись! — рявкнул Рома на Олесю.

— А то, что, меня тоже побьешь? — истерично хохотнула Олеся. — Я всё расскажу директору! — предупредила она, а потом глянув на учительницу, выплюнула: — Шлюха!

Люба молчала, готовая зарыдать. Мысленно она даже хотела, чтобы уж быстрее девчонка всё рассказала директору, и эти минуты страха кончились.

— Сама ты шлюха, готовая трахаться в мужском туалете! — выкрикнул Рома

Но Олеся лишь развернулась, громко хлопнув дверью.

— Стой! — крикнул Рома и помчался за «возлюбленной». — Люба, жди здесь, я сейчас, — сказал он напоследок Александровне. — Если что, всё отрицай! Слышишь?!

Люба закивала головой, не веря что это поможет. Рома скрылся за дверью, а Люба опустилась на стул, так как ноги уже не держали. Странно, но всё переживания отпустили уставшие разум и тело, и стало всё равно. Лишь бы быстрее свершился суд над её бесстыжей персоной!

Но когда дверь кабинета раскрылась, и на пороге показался один лишь Волков, растянувший пухлые губы в улыбке, Люба была, мягко говоря, удивлена.

— Олеська и правда побежала к директору. Но… Он не поверил, — хохотнул Рома. — Сказал, что у 11-го «А» больные и однотипные фантазии.

Люба все-таки не сдержала улыбку, и, наклонив голову набок, залюбовалась парнем у двери. Как он был красив в этой своей рубашке навыпуск, с расстегнутыми верхними пуговицами и этими растрепанными волосами! Пройдя в кабинет, он подошел к учительскому столу и наклонился, желая поцеловать. Но Люба прикрыла его губы своей ладонью, быстро прошептав:

— Не здесь! Давай-ка перенесём наши занятия домой.

— М, а у Вас ремонт закончился? — пробурчал Рома в её ладонь, а затем чмокнул.

— Да, буквально вчера!

— Тогда пойдем? Покажете адрес, где живёте?

— Идём, — кивнула Люба, скидывая в сумку свои принадлежности со стола.

— В аптеку зайдём? Я не совсем готов к уроку…

— Зайдём, — кивнула она. Глаза парня загорелись недобрым огнем. — Знаешь, я тебе ещё запасной ключик дам, вдруг раньше меня с уроков освободишься, ну, чтобы на холоде не ждать…

— Да-да, я не против, — закивал он, придерживая дверь и глядя на неё взглядом хищника, готового проглотить свою добычу.

— Взгляд попроще сделай, палишь, — прошептала Люба, поймав его улыбку.