24 часть
Оскар вызвал меня к себе вечером, когда паддок уже опустел, выжатый до последней капли эмоциями гонки. В его временном офисе пахло кофе и холодным, неопровержимым решением. Он не предложил сесть. Сам стоял у окна, спиной ко мне, глядя на освещённые огнями пустые боксы.
«Твой сезон в «Макларене» закончен, — сказал он ровно, без предисловий, не оборачиваясь. Слова повисли в воздухе, как нож, замерший перед падением.**
Всё внутри меня оборвалось. Не от неожиданности. От окончательности.
«Оскар...» — начало было сорваться с губ.
«Это ради тебя, — он наконец повернулся. Его лицо было уставшим, но не злым. В его глазах читалась не гневная решимость, а тяжёлая, мучительная убеждённость. — Пойми. Я тоже не могу. Не могу видеть, как ты сгораешь здесь. Как каждый день — это хождение по лезвию. Ты больше не пиар-менеджер, Лина. Ты — главная новость. Ты — мишень. И я не могу тебя защитить. Ни от прессы, ни от фанатов, ни... от последствий твоего выбора.»
Он сделал паузу, подбирая слова.
«Я нашёл тебе новую работу. Хорошую. Чистую. Там тебя никто не знает. Франция. Футбольный клуб «ПСЖ». Твой опыт работы в высокобюджетном спорте — идеален для них. Твой острый ум — то, что им нужно. Твоя... история — там никому не интересна.»
«Завтра?» — выдавила я единственное слово, чувствуя, как пол уходит из-под ног.
«Завтра утром. Всё уже согласовано. Билеты, контракт, жильё. Ты уезжаешь. И это не обсуждению. Это — выход.»
Он подошёл ближе, и в его голосе прорвалось что-то человеческое, сломленное.
«Ты как сестра мне, чёрт возьми. Я не позволю им растерзать тебя здесь. Не позволю тебе самой себя уничтожить. Уезжай. Начни всё с чистого листа. Там, где нет алых комбинезонов и бетонных стен. Где нет его.»
Последние два слова он произнёс тихо, но они прозвучали громче всего. Он знал. Знает всё. И его решение — это не наказание. Это ампутация. Отрезание больной конечности, чтобы спасти всего человека.
Я не могла спорить. Не могла умолять. В его глазах была та же боль, что и во мне, только смешанная с беспомощностью человека, который больше не может смотреть на страдание близкого. Я просто кивнула. Коротко, резко. Потом развернулась и вышла, не сказав ни слова.
Ночь я провела, упаковывая вещи в номере отеля. Действовала на автомате. Плакать не хотелось. Внутри была ледяная, звенящая пустота. Самое страшное было впереди — прощание с командой. С теми, кто стал за этот сезон семьёй.
Я пришла в гараж рано утром, до всех. Но «всех» уже не было. Кто-то, видимо, проболтался. Или Оскар дал им понять. Ландо сидел на ящике с инструментами, уткнувшись лицом в колени. Его плечи тряслись. Рядом стояли Зак, Том, механики. Их лица были ошеломлёнными, красными. Они плакали. Мужчины, выдерживающие давление в сотни атмосфер в гонке, не могли сдержать слёз.
«Лина... это правда?» — хрипло спросил Том.
Я могла только кивнуть.
«Боже, нет... — кто-то смачно выругался. — Это из-за этого всего? Из-за этой ерунды в прессе?»
«Это ради неё самой, — тихо сказал Оскар, появившись в дверях гаража. Его голос прозвучал для всех. — Чтобы дать ей шанс. Чтобы спасти. Вы все понимаете.»
Никто не понимал. Но все молчали. Ландо поднял голову. Его лицо было мокрым и растерянным, как у ребёнка.
«Ты же вернёшься?» — простонал он.
Я подошла к нему, присела на корточки и взяла его лицо в ладони.
«Ты — самый талантливый и самый несносный пилот на свете. И ты выиграешь чемпионат. Обязательно. А я буду болеть за тебя откуда-то издалека.»
Он бросился обнимать меня, рыдая у меня на плече. Потом обнимали другие. Это были тяжёлые, мужские, пахнущие бензином и искренней болью объятия. Это было прощание с семьёй, которую я выбрала сама и которая приняла меня такой, какая я есть.
Я вышла из гаража в последний раз. В паддоке начиналась жизнь — гремели генераторы, куда-то бежали люди. Всё как всегда. Только я здесь была уже не своя.
Я остановилась и подняла глаза. Туда, где за рядами трейлеров сиял алый цвет «Феррари». Он там. Готовится к практике. Обсуждает телеметрию. Злится на что-то. Живёт своей жизнью. И не знает. Не знает, что через два часа моя машина поедет в аэропорт. Что наш «режим повреждения» только что перешёл в режим полного радиомолчания. Навсегда.
Я не смогла. Не смогла написать. Не смогла позвонить. Любое слово, любой знак сейчас могли бы разрушить всё, что он так отчаянно пытался сохранить — свою карьеру, своё место в этой вселенной. Моё исчезновение станет для него ещё одним ударом. Но, возможно, тем, который заставит его выжить. Сосредоточиться. Стать тем, кем он должен быть.
Я достала телефон. Последний раз. Написала не ему. Себе. В заметки. Всего три строчки:
«Шарль.
Мы проиграли эту гонку. Но не друг друга. Я уезжаю, чтобы мы оба могли дышать. Чтобы у тебя был шанс на победу. Настоящую. А моя победа — это знать, что где-то ты есть. И что та ночь в переулке была правдой. Единственной правдой.
Люблю. Просто люблю. Даже в тишине.»
Я стёрла написанное. Не отправила. Просто оставила в небытии, как и всё наше «мы».
Машина ждала. Я села, не оглядываясь. Когда мы выезжали из паддока, водитель что-то сказал, но я не расслышала. Я смотрела в боковое окно на мелькающие ангары, на людей в разноцветной одежде, на этот сумасшедший, прекрасный, жестокий мир, который я полюбила всем сердцем и который сейчас выталкивал меня за свои пределы.
Где-то там ревел мотор его болида на первой утренней практике. Он выкладывался на все сто. Боролся. Старался. Он не знал, что его самая важная болельщица только что покинула трибуны навсегда.
А я ехала в аэропорт, сжимая в кармане холодный металл того самого браслета, который мы сняли, но который я не смогла выбросить. Единственное доказательство того, что всё это не было сном. Что где-то там, на трассе, несётся красный болид с человеком внутри, который навсегда носит на сердце шрам в форме моего имени. И я увожу с собой точно такой же.
Сезон в «Макларене» закончился. Но наша гонка — та, тихая, невидимая — только что вышла на самый сложный вираж. Вираж в слепую. Где финишная прямая не видна, и единственный ориентир — глухая, всепоглощающая тишина, в которой, если очень прислушаться, всё ещё звучит эхо его голоса: «Тогда останемся в аду вместе.»
Но иногда, чтобы спасти того, кого любишь, нужно выйти из ада в одиночку. Даже если за его пределами — только ледяной, безвоздушный космос одиночества.