25 часть
Два месяца — это шестьдесят дней, чтобы научиться дышать новым воздухом. Воздухом Парижа, пахнущим дождём, свежей выпечкой и дорогим парфюмом, а не жжёной резиной и адреналином. Работа в «ПСЖ» была идеальной. Интенсивной, гладкой, как газон «Парк де Пренс». Я выстраивала коммуникации, гасила мелкие кризисы, смеялась с футболистами на тренировках. Я вписалась. Я была Линой Артемьевой, перспективным пиар-менеджером с опытом работы в автоспорте. Никто не копал глубже. Никто не знал.
Я почти убедила себя, что прежняя жизнь — это яркий, болезненный сон. Почти. По ночам я всё ещё просыпалась от воображаемого рёва моторов. И серебряный браслет лежал не в шкатулке, а в верхнем ящике тумбочки, и я иногда, в самые трудные минуты, прикасалась к нему холодным металлом, как талисману.
А потом пришло видео.
Без предупреждения. С незнакомого номера. Без подписи. Просто файл.
Я открыла его, сидя в своём кабинете с видом на тренировочные поля, заваленная графиками медиа-активности клуба.
Качество было средним, съёмка — дрожащей, снятой явно на чей-то телефон украдкой. Место я узнала мгновенно: служебный зал в паддоке, кажется, в Монце. Освещение было резким, неоновым.
В кадре было двое. Оскар. И он.
Шарль.
Он выглядел... не собой. Вернее, собой, но снятым со всех предохранителей. Его лицо было бледным от сдержанной ярости, глаза горели каким-то нездоровым, лихорадочным блеском. И его рука была вцепилась в воротник рубашки Оскара, прижимая его к стене. Не для драки. Для разговора. Для устрашения.
Голос Шарля был тихим, но каждый звук был отточен, как бритва:
«...отвечай. Где она.»
Оскар, сжав губы, мотал головой. Он выглядел спокойным, но в его глазах читалась усталая решимость.
«Я не знаю, Шарль. Остановись.»
«Врёшь! — рычал Шарль, и его рука дёрнулась, прижимая Оскара ещё сильнее. Камера дрогнула. — Ты знаешь! Ты всегда знал! Ты её спрятал! Отвечай! Где она?!»
«Даже если изобьёшь — не скажу, — голос Оскара был ровным, но напряжённым. — Она дала тебе шанс. Выиграть эту чёртову Формулу. Так сделай это. Сосредоточься. Она должна была быть у нас всего сезон, а мы... мы продлили её ещё на половину. Теперь ей... было уже пора. Пора жить. Без всего этого ада.»
Последние слова Оскара прозвучали не как оправдание, а как приговор. Как констатация факта, который больно резал и его самого.
Шарль замер. Его взгляд, пристальный и безумный, впивался в Оскара. Казалось, он вот-вот сорвётся. Рука на воротнике дрожала от напряжения.
«Жить, — повторил он с ледяным, чудовищным сарказмом. — Без меня. Без всего этого. Значит, я и есть «весь этот ад»? Так?»
Оскар не ответил. Просто смотрел на него. И в этой тишине, в этом немом противостоянии, было больше боли, чем в любом крике.
Потом Шарль резко отпустил его, отшатнулся, как будто обжёгшись. Он провёл рукой по лицу, и в этом жесте была такая беспомощная усталость, что у меня сжалось сердце.
«Убирайся, — прошипел он, не глядя на Оскара. — Просто убирайся к чёрту.»
Видео на этом оборвалось.
Я сидела, вцепившись в телефон, и не могла пошевелиться. По телу бежали ледяные мурашки, а в горле стоял ком. Я видела его ярость. Видела его боль. Видела, как он разваливается. И всё это — из-за меня. Из-за моего молчаливого исчезновения.
Оскар... Боже, Оскар. Он принял на себя этот удар. Он стал молчаливым хранителем моего секрета, стеной между Шарлем и правдой. И он не сломался.
Дрожащими пальцами я стерла видео. Но стереть его из памяти было невозможно. Оно горело на сетчатке. Его лицо. Его голос. «Где она?»
Я не думала. Я действовала на чистом, животном порыве. Я набрала номер. Не тот, что прислал видео. Тот, что был сохранён в памяти под пустым именем, но отпечатался в сердце навсегда.
Он ответил почти мгновенно. Без слов. Только тяжёлое, прерывистое дыхание в трубку.
«Шарль, — выдохнула я, и голос мой прозвучал чужим, сдавленным.**
На том конце провода воцарилась мёртвая тишина. Потом — резкий вдох.
«Лина?» — его голос был хриплым, неверящим.
«Это я. Слушай меня. Слушай очень внимательно.»
«Где ты? Я... я тебя найду, я...»
«ЗАТКНИСЬ!» — крикнула я так резко, что сама испугалась. Но это сработало. На том конце притихли. «Ты послушаешь меня сейчас, или я разорву эту связь навсегда, и ты никогда ничего не узнаешь. Понял?»
Пауза. Потом тихое, сдавленное: «Понял.»
«То, что ты сделал с Оскаром... — голос мой дрогнул, но я заставила себя продолжать. — Это было подло. Трусливо. И глупо. Оскар — единственный, кто пытался спасти нас обоих. Меня — от уничтожения здесь. Тебя — от самого себя. А ты... ты напал на него. Ты стал тем самым хаосом и разрушением, которого все от тебя ждут.»
Я слышала, как он затаил дыхание.
«Я уехала не потому, что ты — ад. Я уехала, потому что наш ад стал тесным для двоих. Потому что в нём ты не мог дышать. Ты не мог гоняться. Ты не мог выиграть. А ты должен выиграть, Шарль. Ты ОБЯЗАН. Не для меня. Для себя. Для той версии себя, которая способна на большее, чем хватать людей за глотку в тёмных комнатах!»
Я плакала. Слёзы текли по лицу, и я даже не пыталась их смахнуть.
«Ты спрашиваешь, где я? Я там, где могу спать, не просыпаясь от кошмаров, что ты врезался в стену. Я там, где меня не называют «девушкой, которая разрушила карьеру Шарля Леклера». И знаешь что? Мне здесь... тихо. Но эта тишина стоит того, чтобы знать, что ты там... ты на трассе. Ты борешься. Ты живёшь. А не медленно убиваешь себя из-за меня.»
Молчание на том конце провода стало густым, тяжёлым. Я почти слышала, как в его голове крутятся мои слова.
«Я не могу... без тебя, — наконец прошептал он. В его голосе не было больше ярости. Только изнеможение и та самая, знакомая боль. — Это не жизнь. Это существование.»
«Тогда найди в себе силы превратить существование в жизнь БЕЗ меня, — сказала я жёстко. — Докажи всем. И в первую очередь — себе. Что ты можешь. Что ты — больше, чем эта боль. Больше, чем я. И когда ты это докажешь... когда ты поднимешь над головой тот чемпионский кубок... может быть, тогда мы сможем поговорить. Как два целых человека. А не как два осколка, которые только и делают, что ранят друг друга.»
Я не ждала ответа. Я положила трубку. Выключила телефон. И, наконец, позволила себе разрыдаться. Навзрыд. Как не плакала ни в самолёте, ни в первую ночь в пустой парижской квартире.
Я только что, возможно, спасла его карьеру. И окончательно похоронила наше «мы». Но в этом и был смысл. Чтобы он жил. Даже если его жизнь теперь будет проходить там, где меня нет.
За окном на поле тренировались футболисты. Кричали, смеялись, гоняли мяч. Жизнь кипела. А я сидела в своём кабинете, вся в слезах, с разбитым сердцем, но с твёрдой, как никогда, уверенностью внутри. Я сделала то, что должна была сделать. Я дала ему последнюю, самую жёсткую установку. Как на пит-уолле. Теперь всё зависело от него.
А браслет в ящике тумбочки лежал, холодный и немой, как последний флаг нашей любви. Чёрный флаг. Дисквалификация. Но с правом на новый заезд. Когда-нибудь. Может быть. Если он сумеет доехать до финиша первым.