23 часть
Тишина после церемонии оказалась обманчивой. Это была не тишина принятия, а затишье перед шквалом. Следующие сорок восемь часов прошли в каком-то сюрреалистичном, ускоренном режиме. Мы не виделись. Даже наши секретные браслеты казались теперь не символом связи, а меткой, по которой нас безошибочно вычисляли.
На меня обрушилось всё сразу. Во-первых, Оскар. Его реакция была не гневной, а... усталой. Он вызвал меня в офис, закрыл дверь и сказал всего одну фразу: «Я надеялся, что вы будете умнее. Что найдёте способ не подставлять лоб под пули. Но вы предпочли кавалерийскую атаку. Теперь держитесь. Я буду пытаться минимизировать ущерб для команды. Для тебя — по остаточному принципу.» Это было хуже, чем крик. Это был приговор моей профессиональной репутации в его глазах.
Во-вторых, пресса. Мои личные соцсети (те, что не были заблокированы ещё наутро после церемонии) взорвались. Сообщения делились на три категории: восторженные («Какая сказка! Вы такие красивые!»), ядовитые («Карьеристка, поймавшая звезду на слабости», «Развалила чужой брак, теперь разрушает карьеру») и откровенно оскорбительные. Я перестала читать после десятого предложения о том, какого оттенка будут волосы у наших будущих детей и как скоро я «высосу из него все соки».
Но самым тяжёлым было третье — его молчание. Одно короткое сообщение в ночь после: «Всё под контролем. Не волнуйся. Люблю тебя.» И всё. Ни звонков. Ни встреч. Я знала, почему. Его «пит-стоп» провалился. Он зашёл на смену покрышек, но его команда, судя по всему, решила поменять всего пилота. Давление на него было таким, о каком я могла только догадываться. Слухи, доносившиеся через общих знакомых, были мрачными: «Феррари» рассматривает его поведение как прямой вызов, как отсутствие дисциплины в критический момент сезона.
На третий день я не выдержала. Я надела самый неброский костюм, большие солнцезащитные очки и пошла в паддок, будто на эшафот. Взгляды впивались в спину, словно иглы. Шёпот следовал за мной по пятам: «Смотри, это она...» Я шла с высоко поднятой головой, но внутри была сплошная дрожь.
И тогда я увидела его. Не вживую. На огромном экране, установленном над гаражем «Феррари». Шла прямая трансляция пресс-конференции. Он сидел за столом рядом с главным командным инженером и... с новым руководителем команды, суровым итальянцем, который славился своей нетерпимостью к любым отвлекающим факторам.
Вопрос, конечно, задали. Не сразу, но задали. Опытный, циничный журналист из жёлтого издания: «Шарль, вся Формула 1 говорит о вашем поступке на церемонии. Не считаете ли вы, что подобные публичные демонстрации вредят концентрации команды и вашему имиджу серьёзного гонщика?»
Воздух в паддоке, казалось, застыл. Я замерла, вцепившись в поручень, не в силах оторвать глаз от экрана. На его лице не было ни улыбки, ни смущения. Была каменная, ледяная марафонская сосредоточенность.
«Я здесь, чтобы отвечать на вопросы о гонках и работе команды, — произнёс он ровным, металлическим голосом, от которого у меня по спине побежали мурашки. — Моя личная жизнь остаётся личной. Даже если какие-то её моменты становятся достоянием общественности. Я гонщик «Феррари». Моя единственная цель — приносить команде результаты. Всё остальное — неважно.»
Это был удар под дых. Чистый, точный, профессиональный. Он не отрёкся. Он просто... отгородился. Поставил непроницаемую стену. Руководитель команды рядом едва заметно кивнул, удовлетворённо. Журналист, не получив скандала, переключился на технические детали.
А я стояла, чувствуя, как что-то внутри раскалывается. Он был прав. Он делал то, что должен был делать. То, что, возможно, я и сама посоветовала бы ему в здравом уме. Но почему тогда было так больно? Почему его холодные, отстранённые слова ранили сильнее, чем любые интернет-комментарии?
Я уже собиралась развернуться и уйти, когда на экране произошло следующее. Пресс-конференция заканчивалась. Шарль встал, поправил микрофон. И в этот момент его взгляд, будто случайно, упал прямо в камеру. Не в зал. В объектив, который транслировал его изображение на экраны по всему паддоку. На меня. Всего на долю секунды. Но в этой доле не было ни льда, ни стали. Там была бездна. Отчаяние, усталость и... извинение. Безмолвный крик, который никто, кроме меня, не мог расшифровать.
Потом он отвел глаза, и снова стал тем самым непроницаемым гонщиком. Но для меня этого мига хватило. Я всё поняла.
Я не пошла к нему. Я вернулась в свой офис, закрыла дверь и позволила себе расплакаться. В первый и последний раз за всю эту историю. Не от обиды. От понимания. Мы оказались в ловушке. В ловушке его контракта, его карьеры, его долга перед людьми, вложившими в него миллионы и веру. Наша любовь, такая яркая и настоящая в переулке за ангарами, на глазах у всех превращалась в проблему. В «отвлекающий фактор».
Вечером он всё-таки пришёл. Не в номер, а на порог моего съёмного дома. Он стоял на ступеньках, мокрый от внезапного дождя, без машины, без свиты. Просто стоял и смотрел на меня.
«Пусти?» — спросил он одним словом.
Я пустила. Он вошёл, оставив на полу мокрые следы. Мы молча сидели на кухне. Он не пытался меня обнять.
«Ты видел пресс-конференцию, — сказал он не вопросом, а констатацией.»
«Видела. Ты был безупречен.»
«Я был трусом.»
«Ты был профессионалом.»
«Это одно и то же, — он провёл рукой по лицу. — Они дали ультиматум. Или я «беру ситуацию под контроль» и прекращаю публичные скандалы, или они начинают рассматривать варианты на следующий сезон. У них есть кандидат. Молодой, голодный, без багажа.»
Слова висели в воздухе, тяжёлые и безрадостные.
«Значит, наш «пит-стоп» превратился в «режим повреждения», — тихо сказала я. — Мы едва держимся на трассе, и нам нужно доехать до финиша, не развалившись. Любой ценой.»
«Любой ценой, — повторил он. — И эта цена... это ты. Вернее, наша возможность быть вместе открыто. Её больше нет, Лина. Во всяком случае, сейчас. Может быть, никогда.»
Он посмотрел на меня, и в его глазах была такая безнадёжность, что я встала, подошла и просто обняла его за голову, прижав к себе.
«Мы ведь не отказываемся? — прошептала я ему в волосы. — Мы просто... откладываем. Прячем в самый надёжный сейф. До лучших времён.»
«А если лучшие времена не наступят?» — его голос прозвучал приглушённо.
«Тогда у нас есть этот сейф. И всё, что в нём. Оно уже никуда не денется.»
Мы просидели так почти всю ночь. Не как любовники. Как два солдата после проигранного сражения, которые пытаются понять, что делать с ранеными и куда отступать. Мы выработали новое, горькое перемирие. Полная публичная дистанция. Ноль контакта в паддоке. Ноль совместных фото. Ноль упоминаний друг о друге в СМИ. Наша тайна должна была стать абсолютной. Даже наши браслеты мы решили снять — они стали слишком узнаваемыми.
На прощание, уже на пороге, он обернулся.
«Я ненавижу это, — сказал он просто. — Я ненавижу каждый момент, когда приходится делать вид, что тебя не существует.»
«Я тоже, — призналась я. — Но я предпочитаю ненавидеть это, чем жить в мире, где ты существуешь где-то далеко от меня. Даже если тебя нет рядом прямо сейчас.»
Он ушёл в дождь. Я закрыла дверь и опустилась на пол в прихожей. Внутри было пусто и холодно. Но где-то в глубине, под всеми слоями боли и разочарования, теплился тот самый тёплый секрет. Он был спрятан теперь ещё глубже. Но он был. Наш «режим повреждения» включал в себя тихий, неугасимый огонь надежды. И пока он горел, мы были готовы ехать с пробитым радиатором до самого финиша. Лишь бы доехать вместе.