22 часть
Последствия накрыли нас не волной, а цунами. На следующий день после церемонии мир автоспорта говорил только об одном. Не о победителях премии. О нас. Видео с «тем самым моментом» собирало миллионы просмотров. Тренды в соцсетях пестрели хэштегами #LeClena и #PaddockDrama. Журналисты осаждали пресс-службы «Феррари» и «Макларена». Сплетни и анализы множились со скоростью света.
Но самое интересное происходило не в медиа, а внутри наших команд.
Оскар, отсидевший со мной ещё одну долгую ночь (на этот раз с кофе и обезболивающим от мигрени), выдал вердикт:
«Ну, по крайней мере, теперь всё честно. Тысячи статей о твоём профессионализме — коту под хвост. Теперь ты для них просто «девушка Шарля Леклера». Готова к этому?»
Я смотрела на экран ноутбука, где под фотографией нашего поцелуя бушевали холивары: «Какая милая!», «Она разрушает его карьеру!», «Он её недостоин!», «Настоящая любовь в паддоке!».
«Я готова быть кем угодно, — сказала я тихо. — Главное — знать, кто я для себя. И для него.»
Оскар хмыкнул: «Ну, с этим, кажется, ты определилась. Держись, солнышко. Сейчас начнётся самое интересное — давление на него.»
Он оказался прав. Пока я имела дело со слухами и косыми взглядами, на Шарля обрушилось нечто более серьёзное. Давление со стороны «Скудерии». Мне стало известно через общие каналы, что с ним провели «серьёзную беседу» о приоритетах, имидже и «недопустимости скандалов, отвлекающих от работы». Ему мягко намекнули, что его место в команде зависит не только от скорости, но и от поведения. Особенно после провального прошлого сезона и травмы.
Мы не виделись три дня. Только короткие, скупые сообщения:
«Всё в порядке.»
«Скучаю.»
«Они давят.»
«Я знаю. Держись.»
Каждое слово было тяжёлым, как камень. Я боялась, что он сломается под грузом ответственности. Что выберет карьеру. Что его страх «всё испортить» окажется сильнее.
И тогда я решилась на отчаянный шаг. Я написала ему: «Завтра. Тот самый переулок за ангарами. 19:00. Будь там.»
Он пришёл. Выглядел измотанным, но собранным. На нём была не гоночная форма, а простая тёмная толстовка. Он казался моложе и уязвимее.
«Привет, — сказал он, останавливаясь передо мной.**
«Привет. Говори. Как оно?»
Он усмехнулся без радости.
«Они хотят, чтобы я «сосредоточился». Чтобы «личная жизнь не мешала профессиональной». Чтобы я... держал дистанцию. На публике.»
Моё сердце упало. «И что ты ответил?»
«Я сказал, что услышал их. И что я профессионал. Но не сказал, что согласен.»
«Шарль...»
«Я не откажусь от тебя, Лина, — он перебил меня, и в его глазах загорелся тот самый упрямый огонь, который я видела на трассе. — Не после всего. Не после того, как мы прошли. Я просто... мне нужно время. Чтобы всё утрясти. Чтобы найти способ быть с тобой, не подставляя команду. И себя. Это как сложный пит-стоп. Нужно зайти, сменить покрышки, но не потерять позицию. Понимаешь?»
Я поняла. Это был не откат. Это была стратегия. И впервые он обсуждал её со мной, как с партнёром.
«Значит, публично — дистанция?» — уточнила я.
«Публично — сдержанно. Никаких сцен. Никаких публичных признаний. Мы коллеги. Иногда — друзья. Только в очень узком кругу и наедине... — он сделал шаг вперёд и взял мои руки в свои. — ...мы можем быть собой. Согласна на такие условия? Это будет тяжело. Особенно для тебя. Тебя снова будут считать «просто пиар-менеджером». А я не смогу защитить тебя от сплетен.»
Я задумалась на секунду. А потом рассмеялась. Тихим, счастливым смехом.
«Шарль Леклер, ты думаешь, я не могу сыграть роль холодной, деловой женщины? Это моя базовая настройка! Я так жила годами! Просто теперь у меня есть... тёплый секрет. Который греет изнутри.»
На его лице наконец расцвела настоящая, широкая улыбка. Он притянул меня к себе и крепко обнял, пряча лицо у меня в волосах.
«Спасибо, — прошептал он. — Спасибо за понимание. Это ненадолго. Я обещаю. Я найду способ.»
«Я знаю, — сказала я, обнимая его в ответ. — Потому что ты никогда не сдаёшься на трассе. И в жизни — тоже.»
Мы договорились. Наш «пит-стоп» начался. В паддоке мы стали предельно корректны. Короткие кивки при встрече. Деловые обсуждения на общих брифингах. Никаких лишних взглядов. Поначалу это было мучительно. Видеть его и не иметь права коснуться. Слышать его голос и отвечать ледяным, профессиональным тоном. Но внутри у меня горел маленький, тёплый огонёк — знание, что это игра. Что за кулисами этой пьесы мы те же самые, что и в переулке.
Интересно, что такая тактика сбила с толку многих. Сплетни поутихли. Журналисты, не найдя новых поводов для сенсаций, переключились на других. Наш «скандал» начал забываться, превращаясь в «милую историю, которая ничем не закончилась».
А в это время мы строили что-то новое. Наше. Тихое и настоящее. Он приезжал ко мне поздно вечером, когда затихал весь паддок. Мы не занимались страстным сексом. Мы варили пасту (на этот раз с правильным соусом), смотрели глупые комедии, разговаривали. Обо всём. О его страхе не оправдать доверие команды. О моём страхе, что я «не справлюсь с ролью». Мы делились своими трещинами, и, кажется, склеивали их этим простым бытом.
Как-то раз, лёжа у меня на диване, он спросил:
«Тебе не кажется это скучным? После всего того безумия?»
Я перевернулась на бок, чтобы посмотреть на него.
«Это самое не скучное, что со мной происходило, — призналась я. — Потому что это правда. А всё, что было до этого — погоня за тем, чтобы избежать боли или казаться сильнее. Это... покой.»
«Покой, — повторил он, как будто пробуя на вкус это слово. — Да. Именно. Я чувствую то же самое.»
Наши команды, видя, что «проблема» улаживается сама собой, немного расслабились. Оскар даже как-то заметил: «Ничего, что вы теперь тише воды, ниже травы? Уж больно подозрительно спокойно.» Я лишь загадочно улыбнулась.
Однажды вечером, за неделю до следующей гонки, Шарль пришёл с маленькой, тёмной коробочкой в руках. Он выглядел серьёзным.
«Я кое-что придумал, — сказал он. — Способ. Чтобы не скрываться. Не полностью, но... чтобы быть вместе на людях. Без скандалов.»
Он открыл коробочку. Внутри лежали два одинаковых, простых серебряных браслета. Не вычурных. Строгих, почти мужских.
«Пара, — пояснил он. — Но не броская. Такую носят многие. Никто не обратит внимания. Но мы будем знать.»
Я взяла один браслет. Он был холодным и тяжёлым на ладони.
«Наш секретный знак, — прошептала я.**
«Да. Чтобы, даже когда мы в разных гаражах, через весь паддок, я мог видеть его на твоей руке. И знать, что ты — моя. И я — твой. Это не объявление на весь мир. Это... договор между нами. Новый. Настоящий.»
Я надела браслет. Он застегнулся с тихим щелчком, будто закрывая последнюю щель в нашей броне. Он надел свой. Мы стояли, смотря на наши руки, на эти два одинаковых кусочка серебра, которые отныне были нашим молчаливым союзом.
На следующий день в паддоке я ловила себя на том, что касаюсь браслета. И видела, как он, разговаривая с инженером, делает то же самое. Наши взгляды встречались — не долго, не страстно. Спокойно. Уверенно.
Мы совершили наш пит-стоп. Сменили покрышки с шумных, дымящих «сликов» скандала на тихие, надёжные «харды» повседневной жизни и тайного договора. Мы не потеряли позицию. Мы её укрепили. Потому что теперь наша гонка была не за внимание мира, а за понимание друг в друге тихой гавани. А это, как оказалось, самая выигрышная стратегия из всех возможных.
И когда через несколько дней он вышел на трассу на первой свободной практике, я, как и всегда, стояла у боксов «Макларена». Но теперь мой палец бессознательно тер гладкий металл браслета на запястье. Он проносился мимо с рёвом, алый вихрь скорости и концентрации. И в тот миг, когда он промчался, его рука в красном комбинезоне на долю секунды вынырнула из кокпита, и солнечный луч блеснул на серебре его браслета.
Он не смотрел на меня. Он смотрел на трассу. Но этот блик был приветом. Нашим секретным, тихим «я здесь». И этого было достаточно. Больше, чем достаточно. Это было всё.