21 часть
Скандал, конечно, случился. Фотографии нашей перепалки в боксах и последующего бегства облетели мир быстрее, чем итоговый протокол гонки. Заголовки пестрели: «Новые страсти в паддоке: Леклер и пиар-менеджер «Макларена» на грани разрыва?», «После провала в гонке Шарль Леклер устроил сцену своей девушке», «Кто она? Вся правда о Лине, ради которой гонщик «Феррари» забыл о протоколе».
Оскар закрылся со мной в офисе на три часа. Говорил о репутации, о контрактах, о том, что мы «перешли все черты». Я молча слушала, глядя в окно. Всё, что он говорил, было правдой. И всё это казалось теперь неважным. Пусть шумят. Пусть осуждают. У нас с Шарлем была тихая, твёрдая договорённость, достигнутая в том пыльном переулке: мы в этой гонке вместе.
Но Вселенная, кажется, решила устроить нам последнее, решающее испытание. Через неделю в Милане проходила престижная премия в мире автоспорта. Обязательное мероприятие для всей «верхушки» Формулы 1. Идти нужно было обоим.
Я надела платье. Простое, чёрное, без изысков. Но в этот раз я позволила стилисту сделать мне «лёгкий вечерний макияж». Я смотрела в зеркало и видела не пиар-менеджера, а женщину. С взглядом, в котором было меньше страха. Оскар, увидев меня, лишь тяжело вздохнул: «По крайней мере, выглядишь сногсшибательно. Если уж тонуть, то красиво».
Зал был полон блеска, гламура и скрытого напряжения. Я шла рядом с Оскаром, чувствуя на себе десятки взглядов — любопытных, оценивающих, осуждающих. Я искала один-единственный взгляд.
И нашла. Он стоял у бара в окружении людей из «Феррари» и спонсоров. В идеально сидящем смокинге, с безупречной улыбкой на лице. Но когда его глаза встретились с моими, улыбка дрогнула, сменившись на мгновение чем-то беззащитным и тёплым. Он кивнул мне, почти незаметно. Я ответила тем же.
Но паддок — это не только мы. Это был вечер, когда все были на виду. И когда я пошла в сторону уборной, меня перехватил Пьер Гасли. Старый друг, вечный балагур, всегда излучавший лёгкость, которой так не хватало в нашей жизни.
«Лина! Прекрасна, как всегда! — он обнял меня за плечи в дружеском порыве. — Слушай, ты должна меня выручить. Моя спутница заболела, я остался без пары на этот скучнейший ужин. Спасай репутацию французского джентльмена — посиди со мной за нашим столиком? Хоть кто-то разбавит эту тоскливую компанию инженеров!»
Это была неловкая, но безобидная просьба. В другой ситуации я бы отшутилась и отказалась. Но сейчас я увидела, как за спиной Пьера, через зал, Шарль резко замолкает в разговоре и смотрит прямо на нас. Его лицо стало каменным. В его глазах вспыхнуло то самое «дикое и неконтролируемое», о котором я когда-то читала.
И я поняла. Это был тот самый момент. Момент истины для нашего договора. Для наших страхов.
Я улыбнулась Пьеру.
«Конечно, Пьер. Только дай предупредить Оскара.»
Я сделала это нарочно. Не потому что хотела задеть Шарля. Потому что хотела посмотреть, что будет. Выдержит ли он. Сможет ли остаться в рамках «новых правил», где мы не прячемся, но и не устраиваем сцен. Или его ревность, его боль, его страх снова всё испортить окажутся сильнее.
Я села за столик к ним.Смеялась шуткам Пьера, кивала его инженерам, делала вид, что вовлечена в беседу. Но вся моя кожа чувствовала взгляд, который прожигал меня насквозь из-за спины. Жгучий, тяжёлый, полный немого вопроса.
И тут началась церемония награждения. Объявили номинацию «Прорыв года». Среди номинантов — Юки Цунода. Пьер, сидевший рядом, радостно вскочил, хлопая товарищу по команде. И в порыве эмоций обнял меня за плечи, прижав на секунду к себе. Это было чисто по-дружески, по-пацански. Но это было при всех. И это было последней каплей.
Я увидела, как Шарль встаёт со своего места. Его движение было резким, отрывистым. Его смокинг вдруг казался не одеждой, а доспехами. Он не пошёл к выходу. Он пошёл прямо через зал. К нашему столику.
Тишина не воцарилась. Говорил ведущий, гремела музыка. Но в нашем маленьком секторе зала всё замерло. Оскар, сидевший неподалёку, застыл с бокалом в руке. Единственное,что успели заснять это то,как он говорит: «мама» и закрывает лицо рукой. Пьер, почувствовав неладное, убрал руку с моего плеча. Все смотрели на Шарля, который подошёл и остановился в двух шагах от нас. Его лицо было бледным, но абсолютно спокойным. В глазах бушевала буря, но голос, когда он заговорил, был низким, ровным и слышным всем вокруг.
«Пьер. Извини за вторжение. — Он даже кивнул Гасли, потом перевёл взгляд на меня. — Лина. Мне нужно поговорить с тобой. Сейчас.»
«Шарль, мы на церемонии, — тихо сказала я, чувствуя, как у меня холодеют пальцы. — Это можно потом.»
«Нет, — ответил он, не повышая тона. — Нельзя. Потому что каждая секунда, когда я вижу, как другие мужчины касаются тебя, даже по-дружески, сводит меня с ума. И я больше не хочу это скрывать. Я устал. Я устал прятаться. Устал бояться. И устал от того, что ты до сих пор, может быть, считаешь, что можешь быть с кем-то ещё, потому что я не заслужил тебя целиком.»
В зале кто-то ахнул. Застрекотали камеры. Пьер смотрел то на него, то на меня, с полным непониманием на лице.
«Леклер, ты что, совсем?..» — начал он, но Шарль его перебил.
«Я совершал ошибки. Я ломал жизни. Я сам был сломан. Я принёс тебе боль и нестабильность с самого начала. И у меня нет ничего, кроме этого. — Он сделал шаг вперёд, и теперь стоял так близко, что я видела дрожь в его ресницах. — Кроме одной, самой важной вещи. Я люблю тебя. Не для «использования». Не для того, чтобы заглушить боль. А просто. Безусловно. Со всеми твоими страхами, с твоим колючим языком, с твоей верой в то, что ты «недостаточно». Ты — более чем достаточно. Ты — всё. И если тебе нужно, чтобы я доказал это перед всем миром — вот, пожалуйста.»
Он опустился на одно колено. Прямо там, на паркете шикарного зала, под вспышки камер и шепот сотен голосов. Он не доставал кольца. Он взял мою руку и прижал её ладонью к своему сердцу. Его сердце билось так бешено, что я чувствовала его сквозь ткань смокинга.
«Я не прошу замужества. Не прошу обещаний на всю жизнь. Я прошу только одного — дай мне шанс. Дай мне шанс любить тебя открыто. Не прячась. Не боясь. Пусть весь этот цирк, весь этот паддок, весь мир видит. Потому что я больше не могу и не хочу без тебя. И если ты скажешь «нет»... — его голос дрогнул, но он продолжил, — я встану, уйду, и больше никогда не побеспокою. Но я должен был это сказать. Здесь. Сейчас.»
Я смотрела на него — этого надменного, раненого, невероятно смелого человека, который только что поставил на кон всё: свою гордость, репутацию, остатки своего спокойствия. Ради меня. Ради нас.
И все мои страхи, все эти замки на сердце, все убеждения, что я могу выжить только на остроумии, рассыпались в прах. Они растворились в силе его ударающегося сердца под моей ладонью.
Я не плакала. Я улыбнулась. Широко, по-настоящему, впервые, кажется, за всю свою взрослую жизнь.
«Встань, — сказала я тихо. — Ты же знаешь, как я ненавижу драму в красно-кирпичном комбинезоне. А в смокинге — тем более.»
Он медленно поднялся, не отпуская моей руки. В его глазах было немое, испуганное ожидание.
«И?» — выдохнул он.
«И... ты идиот, — сказала я громче, так, чтобы слышали ближайшие зрители. — Но ты мой идиот. И если ты думаешь, что после всего этого я отпущу тебя куда-то... то ты не только идиот, но и плохой стратег.»
И я потянула его к себе. И поцеловала. При всех. Под вспышки камер, под вздохи и недоумённые возгласы, под сдавленное «ну наконец-то» Оскара где-то позади.
Когда мы разъединились, он прижал лоб к моему, и его плечи затряслись от нервного, счастливого смеха.
«Значит, это «да»?»
«Это «да», — подтвердила я. — Но с условием. Больше никаких падений в стены. Ни физических, ни эмоциональных. Мы летим вместе. И приземляемся — тоже. Мягко.»
«Договорились, — он вытер тыльной стороной ладони слезу, скатившуюся по моей щеке. — Мягко.»
Клетчатый флаг не всегда означает конец. Иногда он означает начало новой гонки. Более медленной. Более осознанной. Но с тем же самым, бьющим через край адреналином от понимания, что самый страшный вираж ты уже прошёл — рука об руку с тем, кто когда-то казался самой большой опасностью на трассе. А оказался — единственной необходимой безопасностью в жизни.