20 часть
Утро гонки пахло по-особенному. Не просто жжёной резиной и горячим асфальтом, а озоном перед бурей, статическим электричеством, щекочущим кожу. Я шла по паддоку в свой гараж, и каждый звук — щелчок фотоаппарата, обрывок разговора, рёв болида на выезде — казался оглушительно громким. Как будто за ночь с меня сняли не только одежду, но и старый, потёртый панцирь. Кожа была новой, нежной и беззащитной.
Оскар ждал меня у входа. Он осмотрел меня с ног до головы — не критически, а как врач, оценивающий состояние пациента после кризиса.
«Ну что, — сказал он без предисловий. — Полетели?»
«Похоже на то, — я попыталась улыбнуться, но улыбка вышла кривой. — Ты же не будешь читать лекцию?»
«Какая уже лекция, — он вздохнул, пропуская меня внутрь. — Точка невозврата пройдена. Теперь главное — не разбиться на посадке. И для тебя, и для него. Сегодня будет жарко. И не из-за погоды.»
Он был прав. Напряжение в воздухе висело не только гоночное. Когда я вышла на линию пит-лейн перед стартом, чтобы координировать последние съёмки, я увидела его. Шарль стоял у своего алого болида, уже в шлеме, но с поднятым визором. Он слушал последние наставления инженера, но его взгляд, острый и цепкий, бродил по толпе. И нашёлся на мне.
Раньше я бы отвела глаза. Сделала бы вид, что не заметила. Сейчас я не смогла. Я просто смотрела на него. И он смотрел на меня. Через всё это расстояние, через толпу механиков, журналистов, через гул моторов и крики фанатов. Это был не взгляд любовника. Это был взгляд союзника. Того, кто знает, что выходит на поле боя, и ищет точку опоры. Я кивнула ему. Едва заметно. Он в ответ чуть склонил голову. И в этот момент инженер что-то резко сказал ему, указывая на трассу, и Шарль опустил визор, превратившись обратно в гонщика «Феррари». Но этот миг контакта остался со мной — тёплый камень в основании холодного, нарастающего страха.
Гонка началась. Я стояла у мониторов в командном центре «Макларена», но не видела цифр, темпов, стратегий. Я видела только две машины: оранжевую с номером 4 и алую с номером 16. Ландо стартовал блестяще. Шарль — чуть хуже, но держался в тройке. А Макс, как хищник, шёл прямо за ним, дыша ему в заднее антикрыло.
«Давай, Ландо, чисто!» — кричал кто-то рядом. Но я молчала, вцепившись в край стола, пока суставы не побелели. Каждый обгон, каждая атака Макса на Шарля отзывалась во мне физической болью. Я видела, как алая машина чуть дёргается в борьбе, как она защищается — жёстко, но чисто. Я помнила его слова: «Я буду думать о том, что его руки касались тебя». И боялась, что эта мысль сейчас в его голове. Что она затуманит его реакцию.
И вот он, момент. За несколько кругов до финиша, на сложном высокоскоростном повороте. Макс пошёл на решающую атаку внутрь. Шарль закрыл траекторию. Поздно? Рано? На мониторе мелькнула ступица колеса «Ред Булла», задевшая заднее колесо «Феррари». Алая машина дёрнулась, её повело в занос. У меня перехватило дыхание. Но он поймал её. Боже, как он поймал её! Резким, почти невозможным контррулением, с потерей позиции, но удержавшись на трассе. Макс проскочил вперёд. Шарль откатился на пятую позицию.
В командном центре «Макларена» взорвался рёв — наш гонщик был теперь третьим! Но для меня этот рёв звучал где-то очень далеко. Я видела только, как алая машина, будто прихрамывая, продолжает гонку. И видела, как через несколько поворотов он подъехал к боксам — не своим, а нашумевшая сирена и красные огни означали конец гонки для него. Проколотое колесо от того контакта.
Я не думала. Я просто выбежала из командного центра и помчалась через внутренние переходы к гаражу «Феррари». Правила, субординация, приличия — всё это осталось где-то позади, сметённое одной мыслью: он жив, он цел, но он снова разбит. И на этот раз — на моих глазах.
Когда я ворвалась в зону боксов, его уже окружили механики и инженеры. Он только что выбрался из машины, снял шлем. Лицо было залито потом, искажено гримасой ярости и разочарования. Он что-то кричал на инженера, жестикулируя, тыча пальцем в сторону трассы. И в этот момент его взгляд упал на меня.
Он замолчал на полуслове. Всё его напряжение, вся злость не исчезли, но словно застыли, преобразуясь во что-то другое. Он грубо оттолкнул механика и зашагал ко мне. Люди расступались, глядя на нас с откровенным любопытством и шоком.
Он остановился в двух шагах. Мы стояли посреди паддока, на всеобщем обозрении — он в пропитанном потом комбинезоне, с грязью на коленях, я — в служебной куртке «Макларена», с лицом, на котором, наверное, было написано всё.
«Ты видела?» — его голос был хриплым от крика и адреналина.
«Видела, — сказала я тихо. — Ты поймал машину. Это было невероятно.»
«Я проиграл! — выкрикнул он, и в его глазах вспыхнула та самая дикая, неконтролируемая ярость, о которой я читала когда-то в аннотации к несуществующей ещё книге. — Он выбил меня! И ты... ты стояла там, у своих мониторов, и смотрела!»
Это был не упрёк. Это был крик боли. Крик человека, который боится, что его увидели снова проигравшим, снова слабым. И этот крик был обращён не к пиар-менеджеру «Макларена», а ко мне. Лично.
Я сделала шаг вперёд, через последнюю условную границу, и ударила его ладонью по груди. Не сильно. Но достаточно, чтобы он от неожиданности отшатнулся.
«Да, я смотрела! — зашипела я, и голос мой тоже сорвался. — Я смотрела, как ты борешься! Как ты не сдаёшься! Как ты, чёрт возьми, жив остаёшься! Мне плевать на позицию! Понял? Мне плевать!»
Тишина, воцарившаяся вокруг нас, была оглушительной. Он смотрел на меня, широко раскрыв глаза, и я видела, как в них что-то ломается. Не гнев. Защита. Та самая хрупкая скорлупа, которую он надевал после каждой неудачи. Его рука поднялась, схватила мою, всё ещё прижатую к его комбинезону.
«Уведи меня отсюда, — прошептал он, и в его голосе была только усталость. — Пожалуйста. Уведи.»
Я обернулась. Толпа замерла. Где-то в стороне я увидела Оскара. Он смотрел на нас, и на его лице не было ни осуждения, ни гнева. Было странное понимание. Он кивнул мне, почти незаметно: «Иди».
И я повела его. Не в его гараж, не в мой офис. Я повела его прочь из паддока, сквозь толпы зевак, мимо фотокамер, которые уже щёлкали со скоростью пулемётов. Мы шли, и он, великий гонщик Шарль Леклер, шёл за мной, как послушный ребёнок, не отпуская мою руку.
Мы не дошли до отелей. Свернули в первый же тихий, пустой переулок за гоночными ангарами. Там, прислонившись к грубой кирпичной стене, он, наконец, остановился, закрыл лицо руками и издал звук, средний между стоном и смехом.
«Боже, что мы делаем, — проговорил он сквозь пальцы. — Мы только что устроили спектакль перед всем миром.»
«Мир уже всё видел, — сказала я, прислоняясь к стене рядом. — Он видел, как ты проигрываешь. А теперь увидит, как ты плачешь. Или как мы ссоримся. Какая разница?»
«Для меня есть разница, — он опустил руки. Его лицо было мокрым, но не от слёз — от пота и, возможно, чего-то ещё. — Раньше я боялся, что ты увидишь меня проигравшим. Теперь... теперь я боюсь, что ты не увидишь, как я побеждаю. Что не доживу.»
«Ты доживёшь, — я повернулась к нему, взяла его лицо в ладони. — Потому что я буду на каждом повороте. Не как болельщица. Как соучастник. Твоя боль — моя боль. Твоя ярость — моя ярость. И твоя победа... — я запнулась, глотая комок в горле. — Твоя победа будет нашей. Потому что иначе в этом нет никакого смысла.»
Он смотрел на меня, и в его глазах медленно, как восход после долгой ночи, проступало понимание. Не облегчение. Скорее, принятие. Принятие того, что отныне он не одинок не только в своей боли, но и в своей борьбе.
«Значит, полёт продолжается, — тихо сказал он. — Даже после жёсткой посадки.»
«Особенно после жёсткой посадки, — я поправила прядь его мокрых волос. — Потому что только тогда понимаешь, что твой штурман всё ещё с тобой. Даже если он кричит на тебя посреди паддока.»
Он рассмеялся. Коротко, с надрывом, но рассмеялся. И потянул меня к себе. Мы стояли, обнявшись, в пыльном переулке, а с трибун доносился приглушённый рёв триумфующих болельщиков. Кто-то выиграл гонку. Но для нас с ним гонка только начиналась. Самая важная. Где призом была не чаша, а право просыпаться каждое утро и видеть друг друга. И этот приз, мы только что поняли, стоило отстаивать с той же яростью и отвагой, с какой он боролся за место на подиуме.
Флаг был выброшен. Не жёлтый, предупреждающий об опасности. И даже не клетчатый, означающий финиш. Это был флаг, которого нет в гоночном регламенте. Флаг двух сломленных, но не сдавшихся людей, которые решили, что их гонка — это гонка на выживание друг в друге. И сдаваться они не собирались.